История русской литературы: 90-е годы XX века: учебное пособие
Шрифт:
«Октябрьский триптих» Осенева посвящен, например, «сороковинам» расстрела Белого дома:
Воронья стая над страной, Горланя, реет. Железом пахнет и войной. Но воля зреет! Идет прозренье, и не зря В окошках свечи. Сороковины октября — Борьбы предтеча!А Владимир Гревцев так возвращается в своих стихах к образу все того же В. И. Ленина:
Я хотел бы услышать Ленина — Коренастого волгаря, Что задиристо и уверенно Подается вперед, говоря. В темном времени, в тронном Питере, Где рябит от жандармских рож, Я хотел бы слова его впитывать — Так, как степи глотают дождь. Я хотел бы, явившись к Ленину В виде лапотного ходока, Вдруг понять: мироеды – временны, А Коммуния – на века!Повторяю: степень художественно-творческой состоятельности большинства этих авторов вполне аналогичнастепени состоятельности обильно цитировавшихся и упоминавшихся выше «постмодернистов». Уже поэтому, так много места уделив первым, неверно было бы умолчать о вторых. Однако «постмодернисты» со своими невнятно-ироническими «интеллектуалистскими» упражнениями буквально заполоняют страницы журнала «Знамя» и некоторых других, а стихи политических оппозиционеров всячески третируются. Так что вопрос состоит не в том, чем они хороши, а чем они, собственно, хуже «постмодернистов». То же обстоятельство, что им совершенно чужды эгоцентризм и нарциссизм, широко распространенные в «постмодернистской» среде, что они искренне болеют душой за Родину, за народ (пусть порой и формулируя это коряво), говорит лишь в пользутаких выражающих себя, открывающих свою душу в литературном творчестве идейных оппозиционеров. Оно, это обстоятельство, придает их творчеству несомненную, пусть и специфическую, ценность, которой произведения «постмодернистов» заведомо лишены. Так что у людей, имеющих наивность относиться с пиететом к «постмодернизму» в его нынешней «любительской» реализации, нет никаких оснований смотреть свысока на техническую непрофессиональность этих авторов. Объекты пиетета ушли от них недалеко.
Но политически заостренным литературным творчеством занимаются, конечно, и профессиональные поэты – например, Игорь Ляпини Иван Савельев, Олег Шестинскийи др. Жизнь подтолкнула, как говорится (или прямая честная душа побудила).
Так, у Ивана Савельева есть стихотворение «Нищий академик» (1997), герой которого – доведенный до отчаянного положения старый ученый, нищенствующий «полуживой академик», давно изгнанный из заброшенной и разваленной властями в начале 90-х «космической» отрасли. Фигура, принципиальную жизненно-фактическую достоверность которой для «постсоветского» десятилетия и доказывать не нужно. Как выражается автор, «Русь – бомжиха. Век двадцатый. Академик хочет есть». Блуждая по центру Москвы, по переименованным улицам, вдруг ставший не нужным стране советский ученый душой по-прежнему пребывает в великом и чистом времени своей молодости:
… несет в душе былое: Космос. Королев. «Восток»… А его за фалды ловят: «Гля, из цирка старичок!»Известный поэт Олег Шестинский писал в том же 1997 году, обращаясь к лицу, занимавшему тогда пост президента России:
Люди взывают в Ивановской области, Чтя терпеливо права, К вашей загадочной толстокожести, Наш всероссийский глава. Что им красивые радиопряники Ваших невнятных речей, Коль малышу на уроке ботаники Грезится хруст сухарей? Пытку психоза познал не наслышкою Я на голодных ветрах, Сверстников хоронил я мальчишкою На Пискаревских во рвах. Я вам отнюдь не читаю нотации, Боль моя – смерти острей. Вы – президент вымирающей нации, Князь казнокрадов-рвачей.Приведенные выше строки лишний раз напоминают, что поэзия 90-х годов богата интонациями и разнопланова (как, впрочем, и разномасштабна). Яркой интимной лирики в эти годы было создано заметно меньше, чем в любое из предшествующих десятилетий. Однако современная политика окрасила стиховое творчество данного времени весьма выразительно. В принципе это глубоко естественно. В свое время друг Пушкина поэт князь П. А. Вяземский прозорливо писал: «Политика, не кабинетная, не газетная, а в особенности не уличная, не площадная, должна быть в некотором отношении в сродстве с литературою и даже с поэзиею.
…когда Поэзия не сумасбродство,как сказал Державин, который в лучших своих одах был иногда горячим и метким памфлетером и публицистом» [34] .
Разумеется, важный нюанс в том, что подразумевается не «уличная» политика, т. е. не митинговое горлопанство, мода на которое в недавнее время возобновлялась деятелями «перестройки».
Из поэтов поколения шестидесятников весьма ярко после долгого перерыва проявила себя в конце десятилетия Белла Ахмадулина.
34
Русские писатели о литературе. – Л., 1939. – Т. 1. – С. 198.
Ахмадулина Изабелла Ахатовна(род. в 1937 г.) – поэт, автор книг «Струна» (1962), «Уроки музыки» (1969), «Стихи» (1975), «Метель» (1977), «Свеча» (1977), «Сны о Грузии» (1977), «Тайна» (1983) и др. Живет в Москве.
Ее обширная публикация в журнале «Знамя» (1999. – № 7) напомнила, что перед читателем одна из самых талантливых женщин-поэтов нынешнего времени (в середине 90-х Б. Ахмадулина издала также книгу избранного «Самые мои стихи»). Эта публикация объемом с книгу занимает изрядную часть журнального номера и состоит из новых стихов. Стихи тематически разнообразны, хотя многие написаны в одном месте – больнице. Им присуще подлинно ахмадулинское тонкое словесное письмо, порой изощренно-тонкое.
Когда о Битове… (в строку вступает флейта) я помышляю… (контрабас) – когда… Здесь пауза: оставлена для Фета отверстого рояля нагота… Когда мне Битов, стало быть, все время… (возбредил Бриттен, чей возбранен ритм строке, взят до-диез неверно, но прав) – когда мне Битов говорит о Пушкине… (не надобно органа, он Битову обмолвиться не даст тем словом, чья опека и охрана надежней, чем Жуковский и Данзас) — Сам Пушкин… (полюбовная беседа двух скрипок) весел, в узкий круг вошед. Над первой скрипкой реет прядь Башмета, удел второй пусть предрешит Башмет. Когда со мной… (двоится ран избыток: вонзилась в слух и в пол виолончель) — когда со мной застолье делит Битов, весь Пушкин – наш, и более ничей. Нет, Битов, нет, достанет всем ревнивцам щедрот, добытых алчностью ума. Стенает альт. Неможется ресницам. Лик бледен, как (вновь пауза) луна. Младой и дерзкий опущу эпитет. Сверг вьюгу звуков гений «динь-динь-динь». Согласье слез и вымысла опишет (все стихло) Битов. Только он один.(«Отступление о Битове»)
Ахмадулина – поэт на редкость искренний, чуждый свойственного многим шестидесятникам иронического «наигрыша» и позы. Ее традиция – частью в серебряном веке, частью в поэзии 20-х годов, но одновременно и в русской классике, которую она любит и чувствует – не «по-постмодернистски», а с настоящей глубиной.
Отсияли два новогодия, стали досталью причин для кручин. Март уж копит день многоводия Алексея, что разбил свой кувшин. Алексея звать с «ятью» надо бы, по старинке Новый год повстречав. То ль колдобины, то ли надолбы нагадал мне воск, да при трех свечах. Ляксей-с гор-вода, водяными ли застращаешь ты меня, свят-свят-свят? Мне сказали бы во Владимире: хватит врать и алешки распускать. Вот весна придет всемогущая, под Рождественской мне не жить звездой. Бледноликая, знай, Снегурочка: станешь ростопель, истечешь водой.Интересно, что Ахмадулнна одна из немногих сохранила особую культуру рифмы, которая отличала когда-то шестидесятников, но позже была большинством из них утрачена. Это, например, рифма «предударная»: рифмуются не только концы слов, как обычно, но нередко их начала или середины (всемоГУщая/снеГУрочка). Для Ахмадулиной также характерна приблизительная, «пунктирная» прорифмовка слов насквозь: новогодия/многоводия, кручин/кувшин, надо бы/надолбы и др.
Когда-то имя Ахмадулиной могло звучать просто как еще одно имя в ряду шестидесятников. Поскольку печаталась она всегда нечасто, то и многим не казалась первой в этом ряду, начинавшемся, как следует напомнить, обычно именами Е. Евтушенко и А. Вознесенского… Белла Ахмадулина на исходе XX века уже, по существу, женщина-классик отечественной поэзии. Она не разменивала свой талант в конъюнктурных политических играх, как Евтушенко, не ослабляла свои произведения все более безнадежными попытками неуклонно следовать за молодежной литературной модой, как Вознесенский. В то же время никто из мужчин-шестидесятников не умел искренне, как она, «любить товарищей своих», а тем более – пытаться вставать за них горой в трудные минуты, как случалось делать этой хрупкой женщине.
Песенная поэзия 90-х – особое явление. Подобно драматургии, она рассчитана на синтетическое соединение с произведением другого искусства (музыка). Как и драматургия, она требует потому особого специального разговора. О песне советского времени написана другая книга [35] .
Впрочем, есть один принципиально важный момент, который не связан со второй ипостасью песни – музыкальной и целиком зависит от словесного текста. Состоит он в том, что можно бы – в рабочем порядке – наименовать «драматургическим» или «сценическим» началом песенного стиля. У каждой песни, само собой разумеется, свое особое лицо. Но такая «драматургичность» – черта универсальная. Это становится ясно и из анализа сборников фольклорных песен, и из разбора русских песен «писательского» происхождения. Вот некоторые известные коллизии.
35
Минералов Ю. И.Так говорила держава (XX век и русская песня). – М., 1995.