Чтение онлайн

Против идейно-эстетической программы кубофутуристов и группы «Бубновый валет» выступила группа «Центрифуга», возникшая в 1914 г. при активном участии С. Боброва, а также Н. Асеева и Б. Пастернака. Название «Центрифуга» группа получила по стихотворению С. Боброва, своего рода поэтической декларации, «Турбопэан» (1914):

Бобров разрабатывал эстетическую программу, которая могла бы удовлетворить и формальные, и содержательные поиски принципиально новых путей в современном искусстве, ориентированных не на западноевропейскую новейшую живопись, а на русские традиции. Он предложил термин «русский пуризм», призванный обозначить новую эстетику, основанную на национальной архаике. «Сейчас основы русского пуризма, – утверждал Бобров, – в русском архаизме: древних иконах, лубках, вышивках, каменных бабах, барельефах, вроде печатей, просфор и пряников, где все так просто и характерно, полно огромной живописной ценностью» [238] . Первая книга стихов С. Боброва «Вертоградари над лозами» (1913), в оформлении Н. Гончаровой, свидетельствовала о попытке синтезировать слово и зрительный образ в художественное единство. Бобров, скорее теоретик, чем поэт, изложил свои взгляды в предисловии: «Аналогичность устремлений поэмы и рисунка и разъяснение рисунком поэмы достигаются не литературными, а живописными средствами». С. Бобровым была составлена «Грамота», подписанная, кроме учредителей, И. Зданевичем. Кубофутуристы определялись как соперники и самозванцы. В «Грамоте» говорилось: «Мы, меньше всего желавшие междоусобий в Русской Поэзии, отвечавшие молчанием на неоднократные заигрыванья пассеистов, не желая больше поощрять наглость зарвавшейся банды, присвоившей себе имя Русских футуристов, заявляем им в лицо, дабы вывести общество из заблуждения, коим они пользуются для личных своих расчетов, следующее: <…> Вы самозванцы» [239] .

«Нарождение «Центрифуга», – вспоминал Б. Пастернак, – сопровождалось всю зиму нескончаемыми скандалами. Всю зиму я только и знал, что играл в групповую дисциплину, только и делал, что жертвовал ей вкусом и совестью» [240] .

«Центрифугой» было организовано небольшое издательство «Лирика», в котором вышла первая книга Н. Асеева «Ночная флейта» и первый сборник Б. Пастернака «Близнец в тучах». В предисловии Н. Асеев напутствовал Пастернака как «одного из тех подлинных лириков русской поэзии, родоначальником которых был единственный и незабвенный Иван Коневской». Первым изданием «Центрифуги» был сборник «Руконог» (1914).

Современный исследователь футуризма В. Альфонсов считает, что ««Центрифуга» самая «интеллигентская» и «филологическая» из футуристических групп, составила, по существу, третье главное течение русского поэтичского футуризма» [241] .

На фоне борьбы лидеров различных футуристических группировок происходило сближение поэтов. Первая встреча В. Маяковского и Б. Пастернака хорошо известна по «Охранной грамоте», в которой Пастернак признавал, что «перед лицом Маяковского я в своих глазах всякий смысл и цену теряю. <…> Маяковский – единственный среди нас, пишущих – поэт» [242] . Мучительно переживая ломку голоса, происходившую в стихах из «Руконога», Пастернак надеялся вернуться от футуристических экспериментальных произведений («Мельхиор», «Иван Великий») к первоначальным лирическим основам. К весне 1916 г., когда вышел давно подготовленный «Второй сборник» «Центрифуги», стихи Пастернака появились в других альманахах «Весеннее контрагентство муз» и «Взял. Барабан футуристов».

Историко-литературный процесс: Методол. аспекты. Рига, 1989.

Марков В. История русского футуризма. СПб., 2000.

Поэзия русского футуризма. СПб., 1999.

Русский футуризм. Теория. Практика. Критика. Воспоминания. М, 2000.,

Борис Леонидович Пастернак (1890, Москва – 1960, Переделкино, под Москвой), поэт, автор романа «Доктор Живаго», лауреат Нобелевской премии, родился в семье известного художника Л. Пастернака. В 1910-е гг. изучал философию в Московском и Марбургском университетах; от матери он унаследовал музыкальный слух. Встречи с Л. Толстым, композитором А. Скрябиным и художниками В. Серовым и М. Врубелем, с поэтом P.M. Рильке способствовали развитию эстетического вкуса и особого отношения к творчеству. Вернувшись после внезапно оставленной учебы в Марбургском университете и посещения Италии в Москву, Пастернак вошел в группу поэтов «Центрифуга» вместе с С. Бобровым, Н. Асеевым, с которыми был знаком с 1909 г. по Кружку для исследования проблем культуры под руководством Эллиса.

Через год Н. Асеев, С. Бобров и Пастернак объявили об образовании Временного экстраординарного комитета «Центрифуга». Пастернак написал две программные статьи «Вассерманова реакция» (напечатана в «Руконоге») и «Черный бокал» (вошла во «Второй сборник Центрифуги»). В «Охранной грамоте», написанной отчасти под влиянием внутренней борьбы течений и разветвлений русского футуризма, автор отмечал: «Новички объединялись в группы. Группы разделялись на эпигонские и новаторские. Это были немыслимые в отдельности части того порыва <…> что уже насыщал все кругом атмосферой свершающегося» [243] . Новые поэтические принципы, поиски акцентированного звука «как такового» привели раннего Пастернака к созданию «высокого косноязычия», наиболее явного в стихотворении «Мельхиор»:

Пределы искусства слова, замкнутого на самом себе, гипертрофированное внимание к возможностям отдельного слова отчетливы и в стихотворении «Об Иване Великом»:

После экспериментальных произведений Пастернак чувствует необходимость вернуться к первоначальным истокам собственного творчества, отказавшись от «соблазна кружковщины»: «Я хочу писать снова так, как начинал когда-то, – объяснял он С. Боброву, – говорю не о форме, но о духе этих начинаний» [244] . Однако первый сборник Пастернака «Близнец в тучах» (1914) был напечатан в издательстве «Центрифуги» «Лирика». Он был одобрительно упомянут лишь В. Брюсовым в «Русской мысли». Критик указывал на «большую силу фантазии» и подчеркивал, что «странные и порой нелепые образы не кажутся надуманными; <…> «футуристичность» стихов Б. Пастернака – не подчинение теории, а своеобразный склад души» [245] . В письме к родителям поэт писал: «Как хорошо, что Брюсов не знает, что первая моя книжка не только первый печатный шаг, но и первый шаг вообще. Остальные начинали детьми: так, как начинал я в музыке; остальные знают классиков, потому что именно из увлеченных читателей и почитателей стали они писателями. Меня же привело к этому то свойство мое, которое, как это ни странно, ни от кого не ускользает и которое Брюсов называет самобытностью, фантазией, воображением, своеобразным складом души и т. д. Мне кажется, художественное дарование заключается вот в чем: надо родовым, инстинктивным и непроизвольным образом видеть так, как все прочие думают, и, наоборот, думать так, как все прочие видят».

Стихотворения 1912–1914 гг.: «Февраль. Достать чернил и плакать!», «Мне снилась осень в полусвете стекол…», «Вокзал», «Венеция», «Пиры» – воплотили стремление автора к новому поэтическому содержанию. Пастернак указывал: «Я ничего не выражал, не отражал, не изображал. <…> Моя постоянная забота была обращена на содержание. Мне нужно было, чтобы одно стихотворение содержало Венецию, а в другом замыкался Брестский, ныне Белорусско-Балтийский вокзал» [246] .

Своеобразие историзма художественного мышления автора выявилось во втором сборнике «Поверх барьеров» (1917), вышедшем также в издательстве «Центрифуги». Поэт «снимает» глянец с классического образа Петербурга, вводя в описание динамику стрельбы, раздающейся на мятежных улицах:

Рассвет увиден как тяжелые родовые муки Урала:

Внутренняя изменчивость природы, бесконечность ее движения и метаморфоз завораживают поэта. Метафоры и определения становятся «сеткой», в которую должны попасть предметы и явления в их первозданной новизне: