Чтение онлайн

Много говорили о революции. «Власть в России 25 октября 1917 года захватил Интернационал… для совершения государственного переворота в России группа революционеров-экстремистов была привезена из Швейцарии в Германию в запломбированном вагоне. Германия ведь была заинтересована в ослаблении России… Возьми составы первых ВЦИКов, первых Совнаркомов, имена первых вождей… Там же нет, почти нет русских людей, если раскрыть, конечно, псевдонимы вроде Свердлова, Литвинова, Войкова, Троцкого, Зиновьева, Каменева, за которыми и скрывались первые захватчики власти.… Председатель ВЦИКа Свердлов, главнокомандующий армии, второе лицо в в государстве Троцкий. Председатели ЧК, последовательно Урицкий, Дзержинский, Менжинский. Ну, представьте себе: все три основных очага власти и подавления – ЦК, ЧК и армия – находятся в нерусских руках…» К этим словам Кирилл Буренин добавил всю последующую безрадостную картину развития событий: «Стреляли без суда и следствия. Не надо было никакого преступления, чтобы быть пущенным в расход. Русский, университетское образование (не говоря уже о дворянском происхождении) – и разговор окончен. Крупный деятель тех времен Лацис учил своих подчинённых: «Не ищите доказательств того, что подсудимый словом или делом выступил против советской власти. Первым вопросом должно быть, к какому классу он принадлежит. Это должно решить вопрос о его судьбе. Нам нужно не наказание, а уничтожение» (Там же. С. 103). Буренин вспоминает вопиющие письма В. Короленко наркому А. Луначарскому о необходимости остановить террор; вспоминает проклятых палачей, убивших царскую семью; вспоминает о том, что в Ленине не было ни одной капли русской крови; вспоминает, как, издав указ о помощи голодающим, Ленин разрешил ограбить все лавры, храмы и церкви, а тех, кто бунтует, кто не подчиняется распоряжению правительства, приказал беспощадно расстреливать: «Чем большее число реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше.

Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать…» (Там же. С. 118). Изъятием церковных драгоценностей, золота, серебра, жемчугов, рубинов должен был заниматься Калинин и ни в коем случае – Троцкий, Каменев, Зиновьев. Так продолжалось много лет. Вывезли из России 5000 картин выдающихся художников мирового икусства, больше 450 храмов и церквей ограблено, ограблены дворянские усадьбы, частные коллекции… «Монгольское нашествие – светлый сон по сравнению с тем, что обрушилось на Россию», – пришёл к выводу В. Солоухин, проходя от ступени к ступени познания революционной России. Сталин через несколько лет после прихода к власти закрыл Интернационал, отстранил от власти старых большевиков, обвинил крупных большевиков-интернационалистов, захвативших власть в 1917 году, в заговоре против советской власти. И В. Солоухин в связи с этим рассуждает на любимую тему: «Когда говорят о репрессиях, сразу называют тридцать седьмой год. А собственно, почему? Чем тридцать седьмой хуже (или лучше, не знаю уж, как сказать), скажем, года 1919-го? Думаете, в тридцать седьмом году уничтожено больше людей, нежели в девятнадцатом? Или думаете, в период коллективизации меньше уничтожено людей, чем в тридцать седьмом году? Потому же никто не твердит нам про страшные 1918, 1919, 1920, 1921 и т. д. годы, а все твердят про тридцать седьмой? Потому что в 1937 году Сталин сажал носителей власти, нанося последний, решительный удар по силам Интернационала и окончательно отбирая у них власть в захваченной и оккупированной ими стране… но за этим внешним благополучием шёл активный процесс очищения основных государственных учреждений, основных рычагов власти от евреев, и они это прекрасно знали. Именно про этот год и сказала Надежда Яковлевна Мандельштам в своих воспоминаниях в том смысле, что, мол, «могли ли мы знать, отменяя всякую законность в 1917 году, что мы отменяем её и для себя». Да, им начинало отмеряться той же мерой. Начали отливаться кошке мышкины слёзы» (Там же. С. 168).

Так к В. Солоухину пришла последняя ступень познания России в ХХ веке. Большевики, по признанию В. Ленина, завоевали Россию. Большевиков поддерживают интернациональные бригады, сознательные рабочие, которые едут в деревню отбирать «излишки хлеба, продуктов». Москва и Петроград, ограждённые отрядами, голодают. Мужики сопротивляются, они знают, сколько труда вложено в этот хлеб и продукты, сопротивляются, возникают даже восстания, которые жестоко подавляются. А в это время Лариса Рейснер устраивает вечера, купается в ванне из шампанского; тощий Зиновьев приехал в Россию и за несколько месяцев превратился в откормленного судию. Улицы, проспекты, площади были срочно переименованы, Царское Село получило название Детское имение товарища Урицкого, Дворцовая плащадь в Петербурге стала площадью Урицкого, Воскресенская площадь в Москве стала площадью Свердлова. И этим переименованиям не было конца.

На ХII съезде партии Троцкий говорил: «Кто считает, что социализм и принуждение – это разные вещи, тот ничего не понимает в социализме. Со стихийной Русью пора покончить. Мы должны организовать население в трудовые армии, легко мобилизуемые, легко управляемые, легко перебрасываемые с места на место. Эти армии должны работать по методу принуждения. А чтобы принуждение было для них не столь тягостным, мы должны быть хорошими организаторами. Сопротивляющихся принуждению мы должны карать, а подчиняющихся поощрять системой премиальных, дополнительной оплатой, повышенной пайкой хлеба». Яснее как будто уж и не скажешь. Заметим также, что всё это говорилось в присутствии Ленина и, надо полагать, с его ведома. Так что сваливать теперь на позднейшие перегибы по крайней мере наивно. Эта идея трудовых армий, работающих по принуждению, вскоре обрела две формы: лагерей и колхозов» (Там же. С. 133—134). В первые годы после революции было запрещено слово «Россия». Характерна в этом смысле позиция Осипа Брика, критика и сотрудника ЧК, когда он оценивал стихи Анатолия Кудрейко: «Этим стихам для того, чтобы быть полностью белогвардейскими, не хватает одного только слова – Родина». Итак, Родина – «белогвардейское слово. России нет и как бы не было… Всё начинается с 1917 года. До этого была тьма, хаос, невежество» (Там же. С. 111). Ссылаясь постоянно на статьи и выступления В. Ленина по продовольственной программе, В. Солоухин приходит к выводу, что Ленин обвинял не кулаков, не деревенскую буржуазию, а простого крестьянина: «Если вы будете называть трудовым крестьянином того, кто сотни пудов хлеба собрал своим трудом и даже без всякого наёмного труда, а теперь видит, что может быть, что если он будет держать эти сотни пудов, то он может продать их не по шесть рублей, а дороже, такой крестьянин превращается в эксплуататора, хуже разбойника». Вот теперь всё по-ленински ясно. Все крестьяне, которые трудом вырастили хлеб и хотели бы его продавать, а не отдавать его бесплатно, – все они разбойники. Не те разбойники, оказывается, кто с оружием в руках пришёл в деревню отнимать хлеб, а те разбойники, кто не хочет его бесплатно отдавать. «Потому что, распределяя его, мы будем господствовать над всеми областями труда» (Там же. С. 279). Потом взялись за искоренение всего русского, национального. Москва была самым ярким городом с точки зрения национального своеобразия. А поэтому было решено уничтожить это своеобразие. Некий Заславский вместе с секретарём ездил по Москве и тыкал пальцем, указывая, что нужно было уничтожить. Уничтожили церкви, «златоглавые церкви и злагоглавые московские монастыри», 427 храмов и монастырей (Там же. С. 127). В начале революции были запланированы такие акции: «Из окончивших Московский и Петербургский университеты надо уничтожить девяносто процентов; высшего духовенства надо уничтожить девяносто семь процентов; выпускников гимназий надо уничтожить до восьмидесяти процентов; бывших офицеров русской армии, не ушедших в эмиграцию, – девяносто процентов; бывших воспитанниц пансионов благородных девиц – семьдесят пять процентов; бывших купцов – девяносто пять процентов; бывших генералов и адмиралов – девяносто пять процентов; бывших лесничих и агрономов – шестьдесят восемь процентов; бывших дипломатических работников – девяносто девять процентов…» (Там же. С. 225—226). В. Солоухин видел своими глазами то, что происходило в деревне. Кукуруза заполонила все самые черноземные земли. Хрущёв провёл кампанию по отбору частных коров. Колхоз скупил этих коров. У деревенского хозяина забот убавилось. Решено было также запретить городскому жителю содержать всякую живность. «Хрущёв зачеркнул Сталина, Брежнев зачеркнул Хрущёва, а что ждёт повышения цен, какие крупноблочные дома-скороспелки, какие закручивания гаек?» (Там же. С. 240) – так со всей беспощадностью писатель оценивает управление страной со стороны Генеральных секретарей КПСС, так ничего путного и не придумавших после смерти Сталина, после победы в Великой Отечественной войне.

Наконец, Кирилл Буренин заговорил о тайне времени и напомнил фразу, которую произнесла недавно Голда Меир: «Никогда не наступит такого момента, когда Соединённые Штаты сказали бы: «Нам не нравится то, что вы делаете» (Правда. 1976. 31 мая). Кеннеди высказался против помощи Израилю, высказался против разжигания ненависти против арабов, и его тут же убили. Никсон тоже попробовал затормозить какое-то дело и тут же был скомпрометирован и ушёл из президентов. «Израиль, – сказал Буренин, – это болезнь всего человечества, это рак крови. Болезнь началась давно, ещё в древности, а теперь выходит на финишную прямую… Ты только представь себе: все религии мира твердят с небольшими вариациями – «люби ближнего, не убей, не укради, все люди братья». И только одна религия из всех человеческих религий твердит евреям: отними, презирай, покори, заставь служить себе, уничтожь. Деньги, находящиеся не у евреев, – это твои деньги, они только временно находятся в других руках, поэтому при первой возможности отбери любыми средствами… Многие думают, что на земном шаре происходит борьба классов, борьба философии и идей. Нет! На земном шаре происходит только одна борьба: последовательная, многовековая борьба евреев за мировое господство. Другое дело, что они используют в этой борьбе и философию, и искусство, и всевозможные средства, а классовая теория – это их отмычка к любому народу» (Там же. С. 295—299). К. Буренин ссылается на Достоевского, на историю всех мировых революций, в которых главную роль, прежде всего финансовую, играли евреи.

Неожиданно В. Солоухину позвонил отец Алексей из Троицко-Сергиевой лавры. Встретились, поговорили. И отец Алексей сказал В. Солоухину, что К. Буренин «со всех сторон окружен чекистами и провокаторами… Поэтому мы после долгих колебаний и решили вас предупредить, чтобы не допустить вашей гибели. Если ещё не поздно.

Я онемел. В глазах у меня потемнело. Появилось полное впечатление, что я рухнул, провалился сквозь тонкий лед и падаю, падаю в бесконечную бездну, в бездну, у которой даже нельзя представить дна, настолько глубока она и ужасна» (Там же. С. 348). Отец Алексей, кроме того, ещё и сообщил, что в Ленинграде недавно были арестованы участники молодой организации Союз христианской молодёжи во главе с Огурцовым.

В конце концов после мрачных раздумий В. Солоухин пришёл к выводу, что встреча с К. и Л. Бурениными заставила его во многом измениться, стать живым и настоящим человеком: «В тебе струится русская кровь. Ты видишь вещи такими, какие они есть на самом деле, а не такими, как тебе внушали, чтобы ты их видел. В сущности, он сделал реанимацию. Он оживил тебя. Вместо послушного, нерассуждающего, безмозглового и слепого, слепо повинующегося, подстриженного под общую гребёнку, талдычащего общие слова и лозунги советского робота, вместо обкатанной детальки в бездушном государственном механизме ты превратился в живого человека, в единицу и в личность. Сложна и трудна будет теперь твоя жизнь. Но как бы она ни была сложна и трудна, ты должен благодарить человека, сделавшего тебя живым и зрячим» (Там же. С. 350—351).

Многие современники В. Солоухина называли прототипов Бурениных – это знаменитый художник Илья Глазунов, написавший и издавший в том же, 1995 году двухтомную летопись своей жизни и творческой деятельности – «Россия проклятая» (2-е изд.: В 2 т. М., 2006). Книга удивительная по своему мировоззрению, по пересмотру многих имён, односторонне изображённых нашими официальными историками в духе марксизма-ленинизма. В книге много субъективного, порой на первый взгляд вздорного, но весь пафос книги искренний и неподдельный: «Я не мог не написать эту книгу. Мне иногда кажется, что я прожил сто жизней, но все они – и счастливые, и кошмарно-трагические – объединены одним моим понятием – моя жизнь в жестоком ХХ веке» (Там же. С. 5).

Илья Глазунов почти дословно повторяет то, что писал Солоухин о фотографе К. Буренине, о его квартире, о его картинах, о встречах с иностранцами и пострадавшими в ходе революции дворянами и многое-многое другое. Ненависть к Ленину и Троцкому вошла в юную душу Ильи Глазунова после разговора с людьми, знавшими этих строителей нового мира. «За 450 последних лет, – писал И. Глазунов, – мир видел три главные революции – каждая из которых была разрушительнее предыдущих. Эти три революции – Английская, Французская и Русская – очень близки друг к другу как ступени одной и той же лестницы, ведущей к мировой революции… Истинное предназначение революции – это разрушение во имя мирового господства избранного меньшинства… все европейские революции были тщательно подготовлены и осуществлены с железной последовательностью масонскими ложами разных систем обрядов и послушания, деятельность которых, однако, направлялась из единого центра, скрытого от глаз человечества в течение многих веков. Ныне никто не отрицает, что Временное правительство русской февральской революции полностью состояло из масонов» (Там же. С. 13). Гитлер видел свою задачу в том, чтобы расширить свои границы за счёт русских земель, завоёванных «иудо-масонским большевистским интернационалом» (Там же. С. 15). Илья Глазунов вспоминает, как жена Ельцина, Наина Иосифовна, уговаривала его не говорить «русские», а говорить «россияне», он с горечью пишет, что русский народ превратился в «демос, обессиленный многолетним геноцидом, доведённый до демографического вырождения, лишённый права на национальное самосознание» (Там же. С. 50).

Илья Глазунов подробно фиксирует ход Февральской и Октябрьской революций, описывает их активных участников и даёт им современную оценку. Илья Глазунов цитирует заявление вождя 2-го Интернационала Эдуарда Бернштейна, которое он опубликовал в газете «Форвертс», о том, что Ленин и его товарищи получили от кайзеровской Германии крупные суммы, около 50 миллионов золотых марок, на ведение в России своей разрушительной агитации. Об этом стало известно ещё в декабре 1917 года (Там же. С. 204—205). Автор «России проклятой» подробно описывает красный террор, описывает многочисленные казни священников, перечисляет всех губителей русской державы (Там же. С. 263). Подробно останавливается на влиянии Чаадаева, «масона и предателя Отечества», посвящённого в «тайну времени», оказанном на Пушкина, который в юности увлекался масонскими «шалостями», а потом решительно отказался от всякого участия в тайных обществах и масонских ложах (Там же. С. 644). И. Глазунов напомнил в книге разговор Пушкина с англичанином тридцати шести лет, который сравнивал русского крестьянина и английского и делал вывод, что в русском крестьянине поражает «его опрятность и свобода» (Там же. С. 650). И здесь же Глазунов подчеркнул, «что яд масонского либерализма, разлагающий нацию, сделал своё дело, как бактерии и вирусы поражают здоровый организм, приводя его к болезни и смерти. Либерализм – это «свобода от», право на измену идеалам, право видеть жизнь и культуру «полифонично», без точных понятий добра и зла, это право на забвение национального самосознания» (Там же. С. 652—653). И. Глазунов щедро цитирует книгу Б. Башилова «История русского масонства», изданную в эмиграции. Подробно, опираясь на цитаты Б. Башилова и других русских пушкинистов, И. Глазунов приходит к выводу, что убийцами Пушкина были масоны – Бенкендорф и Дантес – и вся интрига против Пушкина была организована масонами, графиней Нессельроде и княгиней Белосельской, которая посоветовала Бенкендорфу послать «жандармов в другую сторону» (Там же. С. 705). Многие исследователи утверждают, что П. Чаадаев был учителем Пушкина. И. Глазунов, ссылаясь на своих предшественников, утверждает, что это очередная ложь. П. Чаадаев стал весьма популярным у западных и либеральных историков в России за свой антирусизм: «Во всё продолжение нашего существования мы ничего не сделали для общего блага людей:

ни одной полезной мысли не возросло на бесплодной нашей почве; ни одной великой истины не возникло среди нас. Мы ничего не выдумали сами и из всего, что выдумано другими, заимствовали только обманчивую наружность и бесполезную роскошь» (Чаадаев П.Я. Сочинения. М., 1989. С. 514). На публикацию «Письма» П. Чаадаева ответил профессор Московского университета Н.И. Надеждин: «Так называемое «Философическое письмо», помещённое в 15-й книжке «Телескопа» за нынешний год, возбудило самое сильное и самое естественное негодование…» (Глазунов И. Россия проклятая. Т. 1. С. 749).