Чтение онлайн

В романе много интересных и глубоких персонажей. Вальцев, Чубарёв, Фома Куделин, Анисимов, первый секретарь обкома Константин Леонтьевич Петров. После ареста Чубарёва Петров считает, что Брюханов не очень-то внимательно разглядел Чубарёва, а он допустил неосторожность, много совершенно секретных данных со строительства моторного завода стало известно в Германии, а в Германии и Испании «разгул фашизма».

Петров, размышляя о надвигающейся войне, о троцкизме и пятой колонне, заключает: «Что такое абсолютная свобода? Возьмём Великого Инквизитора Достоевского и его понимание свободы. Прав ли он, рассуждая об абсолютной свободе? Нет, не прав, потому что абсолютной свободы в человеческой природе вообще не существует. Свободу даст одно только знание, только оно поможет перешагнуть бездны в самом себе, от которых шарахались и шарахаются раньше и теперь… Любая истина изменчива и текуча во времени, даже самый гениальный человек не может вместить всего. В одном я убеждён: знание теперь открыто народу, и это, возможно, главный итог нашей революции» (Проскурин П. Судьба: Роман. М., 1973. С. 247).

Сокольцев, Пекарев, Козев, Фёдор Макашин – сложные и неповторимые характеры, сколько мужественного и безрассудного совершают они, оставаясь звеном в галерее характеров в романе. Но есть и досадные сопоставления с известными произведениями. В частности, сцена персонального дела Захара Дерюгина в райкоме партии заставляет вспомнить соответствующие главы «Поднятой целины», где рассказывается о переживаниях в райкоме партии Макара Нагульнова, обвинённого в левацких загибах.

«Судьба» – сложное, многоплановое произведение о судьбах народа в один из самых драматических периодов нашей истории, а П.Л. Проскурин – один из серьёзных писателей, которые талантливо и искренне воспевают то, что люди совершили в труде и в бою.

«У каждого человека, у каждого события есть особые рубежи в развитии и становлении; бывает так, что живёт человек в душевном и физическом равновесии, молодо и полновесно себя чувствует, но вот случается даже мелочь порой, в сосуд падает последняя капля, и весь устойчивый, длившийся очень долго порядок нарушается… есть такие переломные этапы и в народных движениях, в войнах и революциях, с той только разницей, что, переступив ещё и ещё один рубеж тягчайших испытаний и свалив с плеч очередную беду, народ молодеет в новом, необходимом для полнокровного развития порыве, и в нём хотя ещё и продолжается, до полной завершённости, начатое прежде движение, уже появляется зародыш нового, слегка начинает просвечивать очередной поворот исторической судьбы, и чем жизнеспособнее народ, тем решительнее и быстрее свершаются подобные смены» – так определяет П. Проскурин замысел романа» (Там же. С. 578—579).

Роман «Имя твоё» продолжает события романа «Судьба», коллективизация и война уходят в прошлое, новые бурные события становятся сюжетом романа, тут и новые конфликты, тут и космос, и смерть Сталина, герои становятся весомее, столкновения круче.

П. Проскурин напечатал ряд повестей, вошедших в книгу «Чёрные тучи» (1983), потом «Полуденные сны» (1985), «Порог любви. Повесть встреч и дорог» (1986). Здесь много стихотворений, которые Проскурин продолжал писать, здесь много автобиографических зарисовок, здесь глубокие размышления о Достоевском и его взглядах на природу русского национального характера. «В чём загадка, что, подчёркивая несовместимость, как бы некую роковую особенность русской души и русской культуры в сравнении с пресловутым Западом, западные философы и учёные так ничего толком и не могут объяснить? – спрашивает Проскурин. – Но разве подполье человеческой души, с такой всепроникающей силой высвеченное Достоевским, не русский материк и материал, ставший затем материком и материалом всего человечества? Ещё ведь неизвестно, чья правда выше: правда Достоевского, когда он провозглашает невинную слезу ребёнка превыше и тяжелее всего остального в мире, или правда Гегеля с его мировой гармонией, идеей жертвенности в настоящем для будущего, для какого-то абстрактного абсолюта…» (Проскурин П. Полуденные сны. С. 336—337).

Пётр Проскурин вёл широкую переписку с издателями, редакторами, друзьями, коллегами. Его волновал весь мир, с его причудливыми и постоянно меняющимися событиями. Приведём здесь два письма автору этой книги, с которым он в процессе совместной работы подружился:

«Здравствуй, Виктор!

Несмотря на твоё грозное послание, вот и ещё несколько дней протянулось, не мог сразу ответить – второй месяц очень болен сын, сейчас в больнице, дежурим возле него по очереди. Ты, брат, вольный казак, а у меня – такие дела. Ну, да это, вероятно, тебе не интересно, а меня не извиняет. Ты прав. Давно я хотел написать тебе о твоей книге и всё откладывалось по разным причинам, а прочитал я её ещё весной, после Крыма. Мне понравилось. И особенно твоя трактовка Григория. Молодец! Подписываюсь полностью. Я не читал других критических работ о Шолохове, но вижу, что ты выступил один против всех, и правильно выступил, коль такое вульгарное, примитивное толкование одного из лучших образов русской литературы. И дело здесь даже не в самом образе, а вообще в подходе к истинному в литературе и в жизни, к объективному познанию истины и человека.

Это красной нитью идёт по всей твоей книге, и я хотел бы, как только разгрузятся мои домашние тяжести, поговорить об этом печатно. Очень интересный и нужный вопрос. Некоторые страницы меня не устраивают, но это дело второе, и об этом – при встрече. Разумеется, если ты захочешь. Ведь все учёные мужи чрезвычайно самонадеянны и высокомерны и почти никогда не соглашаются с мнениями других.

Теперь о моем «гениальном» романе. Хотя ты пишешь о Шолохове – большом юмористе, юмор тебе, Витя, мало удаётся, и получается как-то кособоко. Во-первых, не та причина моего молчания, а во-вторых, гениальность вещей определяется спустя много лет после их создания. Близко – мир слеп (в том числе и критика). Слеп, пожалуй, не буквально, а в огромном конгломерате самых различных страстей, чувств; один мозг без чувств легко доходит до абстракций, и в этом страшная слепота человечества, которая ещё неизвестно куда приведёт. Это, конечно, мои, возможно, спорные мысли.

Ну да ладно, Витя, не сердись на меня. Жму твою мужественную лапу. Передавай привет всем друзьям, при встрече поговорим. Я сейчас почти никому не пишу.

Обнимаю.

П. Проскурин. 17.08.66 года. г. Орел»

«Здравствуй, Виктор!

Немного задержался с ответом, но ты уж меня прости, я ведь не всегда сижу в благодушном созерцании, положив ноги на стол, и читаю Булгакова, или ещё кого, не менее знаменитого, приходится иногда и потрудиться для хлеба насущного. Для славы куда уж! Славу распределили окончательно в XIX веке и в первое 30-летие XX. Так что сейчас всё воняет потом, всё ради хлеба, а там, где замешаны столь низменные интересы, бессмертие отступает подальше, до более удобного момента.

Ты великолепно определил свойство таланта Булгакова, и, хотя Гоголь тоже шёл где-то по самой грани реального, это не умаляет Булгакова, хотя и снижает несколько чувство новизны. Но Булгакову было несомненно труднее Гоголя; в этом сомневаться не приходится; вот писатель, который работал больше, чем только для хлеба. Значительно больше!

Ну да ладно, что заниматься не тем, что нужно, ведь всё равно это ничего не исправит.

Сижу я, Витя, больше думаю, чем пишу, воспитываю детей, хотя воспитатель из меня липовый, срываюсь.

Как я и ожидал, в «Правде» статью предложили повернуть в другую сторону, выхолостить именно ту мысль, на которой держалось всё построение. Я вежливо приподнял фуражку и распрощался – так что ещё одно «творение» улеглось плотно в «архив», ожидая своего часа. То же и с «Литературкой». Вечны и мудры слова – «Не садись, ты, невежа, не в свои сани».

В «Октябре» опять что-то крутят с моими рассказами, и я решил их забрать, отдать в другое место – надоело. Одним словом, дел – куча.

Обнимаю твою холостяцкую выю, пиши, коль выпадет минута. Поклон твоей мамаше.

Твой П. Проскурин». <22.04.67.> Орёл. Датируется по штемпелю на конверте.

В последние годы П. Проскурин жил в Москве, с неподдельной ненавистью писал о Ельцине и его сподвижниках. Несколько повестей и рассказов об этом времени останутся свидетелями неподкупной правды, а имя П. Проскурина – в истории русской литературы.

Проскурин П. Судьба. М., 1973.

Проскурин П. Имя твоё. М., 1978.

Проскурин П. Собр. соч.: В 5 т. М., 1981—1983.

Родился в станице Ленинградской Краснодарского края. «Отец, кадровый офицер-пограничник, – писал Ю. Кузнецов в предисловии к его книге «Избранное» (М., 1990), – внезапно был отозван с заставы, лишён звания и прав и брошен на произвол судьбы. Ещё хорошо, что не пошёл по этапу в лагерь. Долго он искал пресловутую «тройку», чтобы дознаться правды. Наконец добился своего: ему показали донос, в котором всё было чудовищной ложью. Отцу удалось оправдаться, и ему вернули звание и права. Но каково было моей матери! От страха за неизвестное будущее она решилась на отчаянный шаг: пресечь беременность. Но, слава богу, было уже поздно. И я родился, вопреки всему» (Кузнецов Ю. Избранное. С. 3). И отца Юрий Кузнецов часто вспоминает в своих стихах. Вот одно из них, юношеское: