Чтение онлайн

Консерватизм, либерализм и демократический радикализм, три основные течения швейцарской политики в XIX столетии, входят в рамки европейской истории и в то же время обнаруживают внутри этого спектра некоторые исторически обусловленные особенности. С одной стороны, убеждения в пользу реставрации и представления о народе как активном суверене образовывали идеологическое единство лишь в кантонах, состоявших из сельских общин, но обычно повсеместно давали себя знать только резкие противоречия. С другой стороны, швейцарский либерализм на основе конституционной действительности обрел в различных кантонах самостоятельные направления для наступления. В противоположность таким ориентированным на реставрацию государствам, как Пруссия, Австрия и Сардиния-Пьемонт, главные пункты общего либерального кредо: равенство перед законом, разделение властей на основе разработанных конституционных документов, руководство народом и, соответственно, политикой с помощью представителей слоя образованной местной знати — были реализованы в Швейцарии по меньшей мере частично. Вот почему главным образом врага для эволюционно ориентированного, умеренно оптимистического представления об истории и о человеке были здесь, в отличие от Германии, не абсолютистские князья и их властолюбивые министры, а обращенные в прошлое клирики и их «ультрамонтанская» [35] лояльность. Именно они все более оказывались в поле зрения в качестве врагов как прогресса, так и ускоряющих его наук и самой нации. От различных течений либерализма радикалы отличались тем, что вместо цензового избирательного права они требовали широких народных прав, понимаемых в смысле демократии, основанной на избирательном праве для мужчин. Когда такое избирательное право в 1848 г. оказалось действительностью, радикалы стали писать на своих знаменах требование более далеко идущей демократизации в форме плебисцитов, то есть непосредственного контроля и обратной связи решений парламента с волей народа. Правда, в дискуссии по поводу проблем текущей политики понятие «радикальный» и его кажущийся синоним «свободомыслящий» достаточно часто теряли четкость, превращаясь в слова-раздражители или лозунги, причем весьма расплывчатые.

Сферой, где претворялся в жизнь либеральный образ мыслей, и кладовой либеральных идей в эпоху реставрации стали союзы и общества: стрелки, певцы, студенты и гимнасты организовывали в них специфическую форму общения. В условиях навязанной сверху отдаленности от политики в таком общении опробовались формы нового социального сосуществования и благодаря этому выявлялись противоположные политические миры. Именно широкомасштабные праздники стрелков стали национальными плавильными тиглями, где обреталась гражданская чеканка. Так эра Меттерниха относительно рано и увяла в Швейцарии. Июльская революция 1830 г. во Франции дала толчок свержению реставраторских режимов в десяти кантонах, в том числе в Цюрихе, Берне и Люцерне. Конституции, вступившие в силу в этих «регенерированных», то есть вновь возникших кантонах, стали продуктами смешения либеральных и демократических ингредиентов. Как правило, всеобщее избирательное право для мужчин ограничивалось относительно низким цензом. Конечно, такой скользящий переход удался отнюдь не повсеместно. В Валлисе, в Невшателе и Швице либеральное движение было оттеснено с помощью силовых средств, в Базеле после кровавых столкновений между городом и селом в 1833 г. дело дошло до разделения на два полукантона — Базель-город и Базель-округ.

В 1832–1834 гг. кантоны, в которых правили либералы, пытались осуществить общий пересмотр Союзного договора — как было нетрудно предвидеть, безуспешно. В результате такого рода действий, что издавна обычно при подобных инициативах, подливалось масло в огонь, то есть католическая консервативная сторона чувствовала себя объектом провокации. Так вместо нового общего устройства образовывались сепаратистские союзы, тогда как объединение «регенерированных» кантонов вызвало возмущение в Вене. В качестве особенно серьезного обстоятельства в Хофбурге [36] отмечали, что либеральная Швейцария предоставляла убежище радикальным беженцам, например, социалистически ориентированному национальному революционеру из Генуи Джузеппе Мадзини, который оттуда мог в демократическом духе заниматься миссионерской деятельностью для своей «Молодой Европы». В число дипломатических неприятностей вошла и церковная политика. При этом стратегия либеральных и радикальных сил была направлена на полное низведение католической церкви до уровня ведомства, подчиненного государству. Однако антиклерикальная пропаганда по меньшей мере в той же степени служила нагнетанию эмоций с помощью образа врага и тем самым укрепляла постепенно разрушавшуюся ведущую позицию политического класса. В Цюрихе и Люцерне в 1839 г. и, соответственно, в 1840–1841 гг. противоречия между либералами в городе и консервативными силами на селе имели следствием смену режима, в результате которой к власти пришли консерваторы. В Люцерне этот перелом повлек за собой даже изменение конституции, причем в смысле расширения прямой демократии. На данном фоне, казалось, стали действительностью изначальные страхи просвещенных реформаторов насчет того, что демократия в сельской среде является синонимом возвращения к старым порядкам. Либеральное правительство кантона Ааргау, только что подавившее подобное движение католической части населения, вслед за этим в 1841 г. упразднило монастыри как оплоты мятежа. Такое нарушение союзного договора имело следствием всего лишь малодушную реакцию тагзатцунга, но раздуло тем более ожесточенную мировоззренческую войну. В этой борьбе Люцерн, где народ одобрил вместе с конституцией приглашение иезуитов в качестве преподавателей высшего учебного заведения, непроизвольно дал либеральным противникам лозунг, звавший к борьбе. Дело в том, что в лице Societas Jesu [37] либеральные и радикальные течения обрели общий образ врага, снимающий многочисленные расхождения между ними. Помрачение разума, более того, ослабление нации в результате деятельности коварных агентов обскурантизма образовывало неисчерпаемую тему для таких литераторов, как Готфрид Келлер и Иеремия Готтхельф. Как и в 1798 г., столкновение между либералами и консерваторами обретало черты раннего культуркампфа. Казалось, что в наполовину секуляризованной форме вновь возникли конфессионально-политические конфликты XVI и XVII столетий. Хотя, по крайней мере официально, речь больше не шла теперь в первую очередь о религиозной монополии на истину или обретении Спасения, а об ориентации политики и воспитания, соответствующей интересам нации, подспудно продолжало сохраняться многое из эсхатологического возбуждения, свойственного прежним столкновениям. Таким образом, как и в 1531, 1656 и 1712 гг., был высвобожден мощный потенциал насилия.

В 1844-м и 1845 гг. «партизанские отряды» либеральных противников иезуитов выступили против Люцерна. Если первое предприятие быстро развалилось, то второй поход завершился настоящей битвой, в которой пало более 100 «партизан». Кроме того 1800 человек оказались в плену, из которого они были освобождены только после уплаты выкупа в сумме 350 тысяч франков. И эта процедура также представлялась восходящей к началу Нового времени. Конфронтация продолжала нарастать, когда в июле 1845 г. в своем доме был убит один из предводителей консервативных жителей Люцерна, Йозеф Лой. В декабре того же года Люцерн, Ури, Швиц, Унтервальден, Цуг, Фрибур и Валлис объединились в католический оборонительный союз с собственным военным советом, искавший, как и его предшественники, поддержки у ведущих католических держав Европы. Чем для либералов были иезуиты, тем для католиков — масоны. Теории заговора формировали восприятие противоположной стороны и снимали табу. Если инакомыслящего вдохновляли силы зла, то следовало применять силу — ради защиты права от его нарушителей, решившихся на все, ради блага нации, но в конечном счете и для пользы самого противника.

В то же самое время, с февраля 1845-го по октябрь 1846 г., к власти в Во, в Берне и в Женеве пришли радикалы. Когда затем в мае 1847 г. либералы и радикалы выиграли выборы в Санкт-Галлене, они получили в тагзатцунге 13 голосов. С помощью этого большинства католический сепаратный союз, основанный в декабре 1845 г., 20 июля 1847 г. был объявлен противоречащим союзу и ликвидирован. Когда 3 сентября было дополнительно запрещено пребывание иезуитов на швейцарской земле, внутренняя война стала неизбежной. Накануне столкновения люцернский шультгейс [38] и председатель военного совета сепаратного союза Константин Зигварт-Мюллер пытался найти поддержку у ведущей консервативной державы — Австрии, а также у Франции и королевства Сардиния. Вполне в духе Карла Людвига фон Галлера он усматривал первопричину всякого мятежа в Реформации с ее протестом против богоданного авторитета. Для сдерживания смуты после победоносного окончания конфликта следовало отобрать у реформатских кантонов регионы, которые позволили бы католикам образовать внутри Конфедерации сплошную территорию.

Радикалы, напротив, хотели войны, чтобы после усмирения консервативных сил претворить в реальность национальное государство современного типа. Наконец, осенью 1847 г. заговорило оружие. 24 октября 1847 г. женевец Гийом-Анри Дюфур, избранный большинством тагзатцунга в генералы, повел свои войска, обладавшие численным превосходством, с намерением насколько возможно избежать кровопролития. Вопреки всем ожиданиям, это удалось. Уже 14-го и, соответственно, 24 ноября капитулировали католические города Фрибур и Люцерн. Война потребовала относительно малую кровавую дань — обойдясь в 104 убитых. Но она не могла принести политического, мировоззренческого или даже конфессионального умиротворения. Побежденной и униженной католической Швейцарии пришлось искать свое место в государстве, которое до поры до времени не было ее государством. Соответственно, она отмежевалась от общества и культуры либерально-радикальных победителей. Подобно последним теперь и она за десятилетия после 1815 г. организовалась в объединения с четко выраженными чертами сепаратного общества и культуры. Так образовывался в значительной степени закрытый католический жизненный мир с соответствующими органами печати. Но уже вскоре обнаружилось, что институты нового государства могли быть применены также в католическо-консервативном смысле и против их создателей. Начался медленный процесс интеграции.

Победители немедленно воспользовались своим успехом для переустройства союза. Во время обсуждений новой конституции сохранились, однако, старые линии размежевания между мировоззренческими и политическими группировками. Консерваторы надеялись спасти как возможно больше федерализма и тем самым в сущности сохранить суверенитет кантонов; радикалы делали ставку на принцип непосредственного суверенитета народа в едином государстве с однопалатным парламентом. Так сформировался либеральный центр. Разработка новой конституции началась 17 февраля 1848 г. — за пять дней до того, как события в Париже возвестили о начале года европейских революций. Компромисс, найденный в результате обсуждений, обнаруживал самостоятельные решения, несмотря на все наличные образцы в США и Европе. Орган законодательной власти состоял из двух палат. Национальный совет формировался на основе всеобщего избирательного права для мужчин; при этом один депутат приходился на 20 тысяч граждан. Напротив, в Совете кантонов история оставалась живой. Здесь каждый кантон (или, соответственно, полукантон) был представлен двумя депутатами, независимо от своей величины и численности населения. Федеральное собрание, состоявшее из депутатов обеих палат, избирало Федеральный совет в количестве семи человек, действовавший как коллегиальный орган, но de facto разделенный на отдельные ведомства, между которыми осуществлялась ротация. Члены Федерального совета должны были по истечении срока своих полномочий в три (позже четыре) года идти на переизбрание, в котором им редко отказывали. Кроме того, Федеральное собрание назначало на один год федерального президента, который как Primus inter pares [39] председательствовал в коллегии и представлял Швейцарию в мире. До 1920 г. федеральный президент был преимущественно главой политического департамента, то есть министром иностранных дел.

Уникальным в рамках евроатлантического конституционного развития было (и остается) положение Федерального совета по отношению к парламенту. Избрание его членов, конечно, в той мере зависело от соотношения сил между партиями, в какой оно отражалось в Федеральном собрании. Но результаты выборов в Национальный совет отнюдь не оказывали неизбежного непосредственного воздействия на состав высшего органа исполнительной власти. Этот состав подбирался скорее в соответствии с особым принципом голосования за партии и личности одновременно. В нем вырисовывалось усилие, имевшее целью в зародыше пресечь возможность исключительного положения отдельных руководящих лиц, которое могло бы возникнуть в случае их вовлечения в коллегию. Вместе с тем несомненным было стремление придать высшему национальному правительственному органу как можно большую неуязвимость от партийной суматохи. И это тоже исторический рефлекс, а с учетом опыта Гельветической республики — прямо-таки урок истории.

Федеральная конституция была до сентября 1848 г. принята 15 с половиной из 22 кантонов и вслед за тем по решению тагзатцунга вступила в силу. По сравнению с принципами 1815 г. и более древними швейцарскими традициями, предполагавшими единогласие, это означало революционный разрыв с действующим правом. Однако сопротивления этому Fait accompli [40] не последовало. Положение либеральных и радикальных победителей было слишком гегемонистским. К тому же конституция оказалась способной к развитию. Так, статья 111 предусматривала пересмотры основного закона, а статья 113 даже инициативу по пересмотру. Право на полный пересмотр было дополнено в 1891 г. правом законодательной инициативы на частичный пересмотр. Это стало приемлемым не в последнюю очередь благодаря хорошо дозированной неопределенности. Так, в статье 1 кантоны характеризовались как суверенные, в статье 3, напротив, только в той мере как суверенные, в какой этот суверенитет не ограничивался федеральной конституцией. Эти сивилловы или соломоновы формулировки оставляли открытыми свободные пространства для трактовок. Впоследствии упомянутые пространства были заполнены преимущественно в пользу союза. В 1848 г. он был наделен скромными полномочиями. Его компетенция охватывала поначалу внешнюю и внутреннюю безопасность и тем самым внешнюю и военную политику, а также таможенные и монетные дела и почту.

Действовавшее избирательное право, основанное на мажоритарной системе, в течение 70 лет давало свободомыслящей партийной группировке либералов и радикалов уверенное большинство в обеих законодательных палатах. Однако на кантональном уровне спектр правящих сил отличался куда большей неоднородностью уже в последующее десятилетие. Так, во Фрибуре и Валлисе господствовавшее радикальное меньшинство демократическим путем сменилось консервативными правительствами. Даже если в 1855 г. в Тессине еще имел место путч либералов против их радикальных и консервативных противников, то в долговременной перспективе все свидетельствовало об ориентации на компромисс. Предпосылка этого заключалась, с одной стороны, в том, что в отдельных кантонах, например в Берне и Люцерне, представители политического меньшинства были кооптированы в правительства. С другой стороны, обострявшееся в 1860-е гг. противоречие между либералами и радикалами нового типа в долгосрочной перспективе способствовало преодолению традиционных антагонизмов. Именно последние были двигателем пересмотра конституции, который в 1874 г. укрепил национально-государственную сплоченность и форсировал демократизацию. Так союз, упрочившийся в финансовом отношении, получил дополнительные военные полномочия, а также расширенные компетенции в сфере юстиции (постоянный федеральный суд с местопребыванием в Лозанне) и в школьной политике. Но самые большие последствия имело внутреннее преобразование, состоявшее во введении факультативного референдума по федеральным законам и обязательным для всех союзным постановлениям. 30 тысяч голосов полноправных граждан или восемь кантонов могли в будущем добиваться проведения народных опросов по этому поводу. Таким способом политический руководящий слой был сильнее, чем в какой-либо другой европейской стране, подчинен контролю с помощью плебисцитов. Демократизация 1874 г. способствовала интеграции католической части населения благодаря тому, что теперь консервативные референдумы могли блокировать законопроекты свободомыслящего большинства. (За 70 лет до этого стремление к интеграции выразилось в избрании в Федеральный совет представителя консервативно-католического меньшинства, жителя Люцерна Йозефа Цемпа.)

Но до этого лежал еще далекий и тернистый путь. Ведь и в статьях, касавшихся церкви, пересмотр конституции не ставил под сомнение их радикализм. Так, было ужесточено ограничительное законодательство против иезуитов и монастырей; создание новых епископств зависело теперь от одобрения со стороны союза. Эти положения отражали атмосферу культуркампфа, разогретую, как и в Германии, заявлением Первого Ватиканского собора 1870 г. о непогрешимости [Папы Римского], но четко продолжавшую линию традиции, начатую конфликтами 1840-х гг., а в конечном счете столкновениями 1798–1799 гг. Швейцарский культуркампф достиг своей кульминации в 1873 г. с высылкой апостолического викария Женевы Гаспара Мермийо, отстранением от должностей епископа Базельского и симпатизировавших ему священников. Но после этого антикатолический образ врага неудержимо утрачивал свою интегрирующую силу.