Чтение онлайн

Правда, он всегда зная, где зарыты клады, но можно ли и как именно принудить его указать место, где есть клад — об этом история умалчивает. Клюйрконы чаще всего живут ври доме, обычно до тех пор, пока остается в живых хоть один член рода, владеющего домом. Этой чертой он сближается с вашим домовым. Он хорошо обходится с хозяином дома, во только до тех пор, пока тот его хорошо кормит. Пища же ему всегда ставится в определенное место, и если он там ее не найдет, то может крепко досадить. Вообще надо заметить, что рядом с духами, довольно близко примыкающими к нашим домовым, кикиморам, отчасти к житным демонам, народные сказания приплели личных гениев, т. е. тех бесплотных существ, которые, так сказать, приставлены к каждому человеку, чтобы руководить его жизнью, мыслями, поступками. Это что-то вроде тех двух ангелов — белого и черного, благого и злого, — которые полагаются каждому магометанину. В европейских сказаниях эти личные духи по большей части для человека благодетельны, а потому могли бы быть исключены из области сношений человека с демоном, но, благодаря путанице понятий и представлений, их все же затруднительно начисто выделить из толпы адовых исчадий, и христианское духовенство косо смотрело на них. Надо, значит, и о них дать понятие. Посмотрим, что о них повествовалось. Личный гений, по словам Плутарха, был у Сократа. Об этом сам великий философ часто говорил своим друзьям; он постоянно чуял около себя его присутствие и звал, что этому благодетельному гению он обязан в значительной мере и своим благополучием, и личным усовершенствованием, так как его невидимый хранитель предупреждает его о грозящих опасностях в останавливает каждый раз, когда он готов сделать что-нибудь нехорошее.

Боден, автор «Демономании» , приведя в своей книге это сказание о Сократе и его гении, прибавляет с своей стороны рассказ о каком-то лично ему известном благочестивейшем муже, с утра до ночи молившемся и певшем псалмы. Этот человек все просил Бога о том, чтобы ему дан был ангел-хранитель и попечитель, и молитва его была услышана. Кто-то незримый руководил его во всех случаях жизни, предварял об опасностях, и однажды даже ему явился в виде лучезарно-прекрасного младенца, сидевшего на его ложе. Но по ходу дела здесь вы видим уже явно благодетельного духа, не имеющего ничего общего с адовыми исчадиями. Совсем в ином освещении является перед нами личный гений знаменитого врача и философа Корнелия Агриппы (| 1534). У него была черная собака, жившая при нем и часто его сопровождавшая, и собака эта была не кто иной, как сам дьявол. Обычно этот пес пребывал в кабинете у ученого, лежа на груде книг и бумаг, в то время как его хозяин что-нибудь читал или писал. Каким путем Агриппа приобрел себе такого домашнего гения, это осталось невыясненным. Но адское происхождение его пса сомнению не подлежит. Будучи при смерти и побуждаемый духовником к покаянию во всех своих прегрешениях, Агриппа снял с шеи своего пса особый ошейник, весь утыканный гвоздями, которые были па нем так расположены, что из них выходила какая-то магическая надпись. При этом он с тяжким вздохом сказал своему четвероногому гению: «Уходи, злополучный зверь, причина моей гибели!» . В самую минуту смерти своего хозяина эта собака выбежала из дому, бросилась в реку и утопилась.

По словам того же Бодена, в Пикардии жил какой-то дворянин, обладавший таинственным и любопытным перстнем, который он приобрел за весьма дорогую цену от одного испанца. В этом перстне посредством каких-то особых чар наглухо и на вечевые времена был заточен черт. Злополучное детище адово было так и с таким заклятием пристроено в перстне, что волей-неволей было вынуждено оставаться покорным рабом человека, которому принадлежал перстень. Так выхвалял свой товар испанец, продававший перстень. Но не так оказалось на самом деле. Черт в перстне действительно был заключен, но видно было, что заклинание его сделано весьма ненадежно, потому что лукавый то и дело нагло врал своему хозяину всякие небылицы, и вместо того, чтобы служить ему верой и правдой, только путал его и сбивал с толку. Раздраженный пикардийский дворянин, весьма здраво рассудив, что обладание таким талисманом только губит его душу, а не приносит никакой существенной пользы, порешил от него отделаться и бросил его в огонь, в весьма неосновательной уверенности, что огонь, разрушив перстень, истребит вместе с тем и злого духа. Он не понимал, что пустить черта в огонь — это то же самое, что пустить щуку в воду. Дьявол, конечно, благополучно освободился в огне от перстня и немедленно вселился в самого пикардийца, который с этого времени и сделался форменным бесноватым. Тому же Бодену представился однажды случай познакомиться с каким-то человеком, который решительно не знал, куда деваться и что делать, чтоб спастись от злобных проделок нечистого духа, который пристроился к нему почти в постоянные спутники, хотя тот человек и не думал сам искать его дружбы.

Так, например, по ночам он часто будил его, хватая за нос, и вслед за тем жестоко бил. Злополучный человек с рыданиями и стонами молил оставить его в покое, но злобный дух не взимал этим мольбам, все приставал к нему, прося работы. У лукавого, очевидно, было намерение навязаться этому человеку в качестве исполнителя его греховных прихотей, чтобы затем овладеть его душой. В конце концов несчастный человек начал мало-помалу поддаваться соблазну. Он вздумал испытать могущество черта, который навязывался к нему со своими услугами. Он приказывал ему, например, доставить ему богатство или помочь овладеть любимой женщиной, или указать ему тайные силы и свойства трав, камней и т. д. Но черт оказался существом либо уж очень лукавым, либо совсем бессильным, а может быть, тем и другим вместе. Ни одного желания того человека он как следует не исполнил и вдобавок врал и путал на каждом шагу, а главное, занят был тем, что подстрекал человека на разные мерзости. Дойдя до этой точки, одержимый как раз и встретился с Боденом и просил его совета, как ему отделаться от навязчивого черта. Боден, конечно, посоветовал ему крестное знамение и молитву, но после того уже не встречался с ним и не знает, чем у него кончилось дело. В Германии распространена вера в духов, которые очень смахивают на наших домовых. Их иногда называют там «полевыми духами» или, правильнее сказать, «полевыми детьми Heidekind. Об одном из этих существ и его проделках сохранилась запись в известной летописи Тритема. Около 1130 года в одной местности в Саксонии Heidekind Он являлся людям в разных видах, но чаще всего проявлял свое присутствие лишь в каких-нибудь звуках и проделках, по которым судили, что он тут. В конце концов этот юркий дух пристроился в доме местного епископа, избрав в нем для своего местопребывания кухню. Вел он себя долгое время вполне прилично, помогал поварам в их работе, и они были им совершенно довольны. Но случилось, что один из поварят, маленький мальчик, особенно близко подружился с этим чертенышем и однажды, уступая внушениям своей детской шаловливости, устроил своему невидимому другу какую-то скверную штуку.

В чем она заключалась, этого мы не знаем, но только чертенок был ужасно обижен и пожаловался на поваренка главному повару. А тот по неосторожности не обратил на эту жалобу никакого внимания и оставил обиду неотомщенной. Тогда чертенок уже распорядился сам. Он напал ночью на спавшего в кухне поваренка, задушил его, разрезал на куски и изжарил. С этого момента его злоба разнуздалась и он начал устраивать гадости всем кухонным чинам. Об этом довели, наконец, до сведения епископа, и тот торжественным заклинанием повелел злобному духу удалиться из своей епархии. В этом происшествии народное воображение хотя и придавало явившемуся духу особенные черты, причисляло его к эльфам и этим как бы выделяло из сонма адских существ, во по ходу дел все же видно было, что это настоящий чертенок; вероятно, при таком мнении остались все, кому проделки этого духа были известны. Олай Магнус в своей книге упоминает о том, что жители Исландии почти все поголовно колдуны и у каждого из них есть свой личный или фамильный дух (значит, опять-таки нечто вроде нашего домового). Они называют этих духов «троллями» . Эти тролли живут при доме, как слуги, предупреждают своих хозяев о разных болезнях, неприятностях, опасностях, будят их как раз в те часы, когда предстоит изобильная рыбная ловля; если же хозяева отправляются на ловлю без предупреждения тролля, то им ничего не удается добыть.

В книге Кальмэ рассказывается о какой-то даме, по имени Люпа (неизвестно, когда и где жившей), у которой был свой домашний демон, живший у нее в доме тринадцать лет и исполнявший обязанности слуги. Дух этот был злобен и коварен. Сама г-жа Люпа была им капитальнейшим образом развращена, и сверх того он побуждал ее творить разные жестокости над людьми, которые были ей подвластны. Знаменитейший итальянский философ и математик Кардан в числе других бесчисленных весьма подозрительного свойства диковин, которые он рассказывает о себе в своих книгах, упоминает, между прочим, о том, что в его распоряжении состоял бородатый демон, которому имя было Нифус и который обучал его, Кардана, философии. Когда Лелуайе учился в Тулузе, тогда в доме, соседнем с тем, в котором он жил, появился и долго проказил шаловливый дух, бодрствовавший по ночам и в это время выкидывавший свои штуки. Его любимой проделкой было черпание воды из колодца; на дворе целую ночь раздавался плеск воды и скрип блока, по которому бадья спускалась в колодец. Любил он также ходить по лестницам, волоча по ступеням что-нибудь очень тяжелое; но в жилые комнаты он никогда не входил и людей не трогал. Это, судя по описанию, уже почти чистый тип нашего домового. В Париже, в тамошней семинарии, по сообщению того же Кальмэ, у одного из воспитанников завелся домашний дух, который говорил с ним, прислуживал ему, прибирал его комнату, чистил одежду.

Случилось однажды, что мимо дверей его комнаты по коридору проходил ректор семинарии. Услыхав, что в комнате происходит разговор, ректор вошел туда и с удивлением увидел, что семинарист был в комнате один, никого с ним не было. «Ты с кем же это разговаривал?» , — полюбопытствовал ректор. Семинарист сначала отвечал, что он один, что разговаривать ему был не с кем. Но отец-ректор ясно слышал разговор и приступил к нему вплотную, требуя объяснений. Тогда семинарист покаялся и рассказал о своем домовом. Ректор потребовал доказательств. Семинарист приказал своему невидимому служителю, чтобы он подал отцу-ректору стул, и его приказание было сейчас же исполнено. Ректор донес об этом казусе парижскому архиепископу, и владыко порешил замять это дело и не давать ему огласки. Семинариста куда-то припрятали. Кальмэ говорит еще, что ему рассказывали, будто в знаменитом Цистерцианском монастыре (он находится во Франции в Сито — Сіїеаих, по-латыни — С^егишп) у нескольких монахов были домашние служебные духи, которые им служили так же, как сейчас упомянутому парижскому семинаристу. Одному из этих монахов его домовой однажды с тревогой сообщил, что между несколькими другими монахами того же монастыря началась жестокая ссора и что они, того и гляди, раздерутся. Монах кинулся на место происшествия и успел предупредить побоище. Очень интересна история одного домашнего духа, клерую Кальмэ слышал от графа Деспилье. Когда этот граф служил в молодости в кирасирском полку, в чине капитана, ему случилось однажды квартировать со своим полком во Фландрии. Солдаты были расквартированы по обывательским домам. И вот однажды к капитану является один из его солдат и просит перевести его в другой дом так как в таком доме, куда его поставили, ему всю ночь не дают сомкнуть глаза какие-то черти, являющиеся по ночам в его комнату. Деспилье расхохотался, пристыдил солдата и прогнал его. Однако, через несколько дней солдат снова явился к нему с такой же просьбой. На этот раз капитан взялся было за палку, чтобы хорошенько вздуть солдата, испугавшегося чертовщины, но тот спасся бегством. Наконец, тот же солдат с той же просьбой явился к Деспилье в третий раз и на этот раз объявил, что если его не переведут в другой дом, то он сбежит со службы, предпочитая быть дезертиром. нежели терпеть такие страсти, какие выпали на его долю. Деспилье порешил пойти сам и переночевать в том доме, грозя солдату, что если он соврал, то ему плохо придется. В тоже время он чрезвычайно изумлялся и не мог понять, что сделалось с этим солдатом, который был ему известен за человека далеко не трусливого десятка.

И вот в тот же вечер Деспилье пошел ночевать в страшный дом. Перед сном он тщательно зарядил свои пистолеты, положил их около себя под рукой и, не раздеваясь, улегся рядом с солдатом на одной кровати. В полночь он ясно слышал, как кто-то вошел в комнату. Деспилье хотел было схватить свои пистолеты и встать, но ему не удалось сделать ни малейшего движения, потому что кровать во мгновение ока была перевернута вверх дном, а капитан и солдат очутились под ней. Деспилье пришлось сделать неимоверные усилия, чтобы выкарабкаться из под навалившихся на него матрацев и кровати. Он подхватил свои бесполезные пистолеты и, страшно переконфуженный, не говоря ни слова своему солдату и избегая глядеть на него, убрался восвояси. Солдат был, конечно, на другой же день переведен из проклятого дома, а Деспилье впоследствии много раз рассказывал эту историю.

Кстати передадим здесь еще историю совершенно такого же рода, случившуюся с другим, тоже французским знаменитым воином, именно с маршалом Морицом Саксонским. Ему однажды случилось проезжать через какую-то деревню, и он узнал, что в этой деревне есть гостиница, а в гостинице одна комната, где являются привидения, которые режут путешественников, и их потом находят в постели плавающими в крови. Содержателя гостиницы уже много раз притягивали за это к суду, но т. к. ничто не уличало его в том, что он принимал участие в этих убийствах, то его пришлось отпускать с миром. Знаменитый победитель при Фонтенуа был человек не робкий и притом свободный от суеверий. Он охотно вступил бы в бой с целой ратью привидений. Рассказ о заклятой гостинице подстрекнул его любопытство, и он решился переночевать в той самой комнате гостиницы, которая так мрачно прославилась кровавыми трагедиями. Денщик маршала был тоже человек храбрый и решительный. Они уговорились спать и бодрствовать поочередно, чтобы не быть застигнутыми врасплох.

Первым улегся спать маршал; он не замедлил погрузиться в крепкий сои. Денщик добросовестно отдежурил свое время и приблизительно во втором часу ночи подошел к спящему маршалу, чтобы его разбудить, а самому улечься спать на его место. Он окликнул маршала несколько раз. Тот спал, не отозвался. Денщик тронул его за плечо, пошевелил; маршал продолжал спать. Денщик встряхнул его ужа без всякой церемонии, а маршал все по-прежнему оставался неподвижным. Изумленный и испуганный этой бесчувственностью, солдат схватил свечку и подошел с ней к спавшему маршалу. Лицо спавшего было бледно, как у мертвеца, а когда солдат откинул с него одеяло, он не мог удержаться от крика ужаса, потому что буквально все тело маршала было залито кровью. Солдат тотчас же увидел и виновника этого кровопролития. На груди у маршала сидел громаднейшей величины черный паук и сосал его кровь. Солдат кинулся к камину, взял щипцы, схватил ими паука, который, видимо, отяжелев от выпитой крови, не в силах был оказать никакого сопротивления. Защемив его в щипцы, денщик бросил его в огонь. Маршал же очень долгое время не мог придти в себя от потери крови. Так как таких пауков, которые могут источать из человека целые фонтаны крови, не водится ни в Европе и нигде на свете, то публика того времени, естественно, была склонна видеть в этом происшествии что-нибудь одно: либо злобную проделку врага рода человеческого, либо предположить, что солдат впопыхах ошибся и принял за паука вампира. А вампиры, как известно, с нечистым находятся в самом близком родстве и свойстве.

Можно подумать, что в феях и эльфах поэт-народ выразил идею обмана чувств, хотел воочию показать, что может человеку привидеться под влиянием страха, настраивающего воображение на таинственный лад. Об этом можно бы заключить по мотиву, часто повторяющемуся в сказаниях о феях и эльфах. Эти существа, по обычному представлению, — обоеполые, т. е. среди них есть мужской и женский пол. И, конечно, дамы эльфов прельщают смертных своей обворожительной красотой, а также изяществом и легкостью своих белых одежд. Но, однако, все эти прелести оказываются простым отводом глаз. Под покровом ночной тьмы эльфа прелестна, то если ее захватит предательский рассвет, ее красота улетучивается, исчезает, подобно всякому другому ночному призраку. Вместо сверкающих глаз обозначатся темные впадины, алые щечки превратятся в мертвые кости, обтянутые кожей, исчезнет даже волна прелестных белокурых волос, и вместо нее очутится клок какой-то серой пакли. Фея — создание по преимуществу французской фантазии. Сказания о ней разработаны здесь, по преимуществу на берегу Атлантического океана и на прилегающих к нему островах. В числе этих островов надо отметить Сен (Sein), лежащий у мыса Финистер. Отсюда разошлись самые древнейшие сказание о феях по Франции и Англии. Надо полагать, что в древности этот остров являлся таким же важным религиозным пунктом древней друидической веры, был таким же священным местом, как, например, остров Рюген у нас на Балтийском море. Рядом с сенскими сказаниями о феях широко распространились по Западной Европе скандинавские сказания о демонических существах, по типу примыкающих к феям и эльфам. На острове Сене, как пишет Помпоний Мела (автор известной книги «De situ orbis» , написанной в 40-х годах по Р^.) существовал древнейший храм какого-то галльского божества, подобно дельфийскому, славившийся своим оракулом. Здесь предсказательницами, как и в Дельфах, были жрицы-девственницы, обладавшие весьма обширными чародейскими силами. В их услужении состоял какой-то особенный дух или гений, силой которого они и творили разные чудеса, например, возбуждали бури на море, могли принимать вид разных животных, исцелять всякие самые упорные болезни, а также предсказывать будущее. Вот эти-то жрицы, судя по смутному смыслу народных преданий, и послужили как бы родоначальницами всех фей, впоследствии заселивших Францию и соседние страны. Размножившись (но каким путем, коли они были девственницы?..), они мало-помалу заняли весь остров Сен, и когда им на нем сделалось тесно жить, то они начали перебираться на материк и поселяться в лесах Франции, а затем и соседних стран. Часть их селилась также среди гор, в скалистых местностях, также в больших владетельных замках.