Чтение онлайн

Роман О.Хрусталева был по указанию начальства спешно инсценирован, и уже в феврале 1958 года спектакль "Под куполом" шел в ленинградском БДТ (постановка Андрея Ливанова). Как раз в это же самое время в Москве молодая труппа "Современника" играла первые спектакли розовской драмы (постановка Олега Ефремова).

В своем новом романе О.Хрусталев, по существу, развивал сюжет своей же "Битой карты". Раскладывался обычный шпионский пасьянс, только действие на сей раз было перенесено с борта космического корабля на поверхность Луны, под самый купол исследовательской станции "Надежда". Те, кто позднее прочел рассказ американского фантаста Джона Кемпбелла "Кто ты?", мог убедиться, что Олег Хрусталев был, как всегда, подражателем. Правда, ему не хватило духу сделать инопланетного агента, скрывающегося на станции под видом человека, каким-то жутким чудовищем в духе сегодняшних хорроров: враг был все-таки человеком, просто внеземного подданства. Соответственно, обнаружить агента можно было, только найдя при нем какие-нибудь инопланетные документы (о, неизъяснимая ментальность советского человека!). Как толь-ко самый юный житель купола, ангелоподобный веснушчатый Володя Сергачев случайно обнаруживал в оранжерее компрометирующие бумаги, роман заканчивался триумфом советской науки и госбезопасности...

Надо отдать должное режиссеру-постановщику Андрею Ливанову: из этого безумно нудного текста, пронизанного к тому же явной манией преследования, им была сделана вполне пристойная инсценировка, которая могла бы продержаться не один сезон. Режиссер тщательно препарировал роман О.Хрусталева, сократил множество сюжетных линий, не без изящества сместил акценты. Шпиономанию персонажей, которую писатель безусловно оценивал со знаком "плюс", постановщик спектакля умело окарикатурил, сделал смешной и страшной. Под мерный стук метронома среди вспышек стробоскопических ламп по сцене метались странные люди с воспаленными лицами, которые следили друг за другом и устраивали друг другу утомительные допросы. В конце третьего акта неприятного вида пацан с прической a la Павлик Морозов торжествующе потрясал какими-то листками - после чего трое взрослых персонажей сосредоточенно связывали четвертого. Эта почти кафкианская обстановка так напоминала сталинские кошмары, что актерам Е.Лебедеву, К.Лаврову., Н.Трофимову и Е.Копеляну легко удавалось преодолеть остатки хрусталевского текста; на два часа воскресшая жуть из старых непозабытых времен выводила зрителей из равновесия, будила их страх и совесть. Будучи человеком достаточно тщеславным и весьма недалеким, сам О.Хрусталев первое время просто не осознавал, во что превратилось его глубоко выдержанное произведение. Ему нравилось на первых спектаклях выходить на сцену под занавес, кланяться, получать цветы, раздавать автографы. Он даже - к тихой радости ленинградской интеллигенции - протолкнул в "Вечерний Ленинград" положительную рецензию на спектакль, где уже почти все вещи были названы своими именами.

Конечно, подобная дерзость не осталась незамеченной: Кургузов тотчас же получил донос из Ленинграда, что его правая рука "примкнул к этим новым", "поддался влиянию обличителей" и пр. Шеф Секции тут же сел в "Стрелу" и на следующий день был в Ленинграде, а вечером инкогнито побывал на спектакле. Постановка произвела на него удручающее впечатление, а бурная реакция зала чуть было не укрепила его в скверном подозрении, будто ленинградских фантастов он вообще вот-вот потеряет. К счастью для Хрусталева, Кургузов решил все-таки объясниться с предателем и, в конце концов, поверил в искренность испуганного романиста. Через два дня Олег Хрусталев разразился в "Ленинградской правде" гневной статьей "Кощунство!.." (5 марта 1958 года), после чего спектакль был немедленно снят с репертуара, а режиссер Андрей Ливанов - с работы.

Борьба с мятежным Ленинградом отвлекла руководителя Секции от столичных дел. Именно поэтому премьера пьесы В.Розова "В поисках радости" в московском "Современнике" прошла мимо С.Кургузова - хотя это событие безусловно принесло дополнительную популярность набирающим силу фантастам-"обновленцам". По нынешним временам "трагедия-фарс" (авторское определение жанра) Виктора Розова выглядит очень наивным, едва ли не примитивным произведением. Однако в ту пору пьеса воспринималась как благотворный знак, как шаг к освобождению от прежней заскорузлости и к отказу нести в будущее "пошлый опыт - ум глупцов". Действие пьесы разворачивалось, как и у Хрусталева, под куполом Лунной базы, но главный герой - пятнадцатилетний Олег Савин - был совершенно не похож на малолетнего стукача из романа ленинградского фантаста. Автор нашел несколько метафор, которые режиссер "Современника"' не замедлил использовать. Толстое стекло купола отделяет мальчика от безжизненного и безвоздушного мира Луны. Здесь, на станции, под купол накачивается свежий воздух, однако юноша буквально задыхается в мещанской атмосфере, которую своими поступками создает на станции жена его брата Федора - Елена. Маленькую территорию общего "жизненного пространства" Елена медленно заставляет дорогой и бесполезной мебелью - тумбочками, пузатыми буфетами, столовыми горками, этажерками и проч. (где она достает все это на Луне, автора справедливо не волнует: такие все везде раздобудут!). Мальчика постепенно загоняют в угол, тихо, но твердо тесня его тяжелыми деревянными конструкциями. Олег (его очень эмоционально сыграл молодой Олег Табаков) в финальных картинах спектакля уже, как диковинный жук, распят на ампирном буфете. Последний его поступок красив и самоубийствен: дедовской шашкой он рубит защитное стекло купола, чтобы выйти, наконец, туда - где нет жизни, но по крайней мере есть свобода...

Разумеется, многими чертами сюжета пьеса В.Розова дерзко противоречила математически выверенным канонам жанра научной фантастики (и мебель на Луне, и разгерметизация станции - в результате которой погиб бы не только мальчик, но и все обитатели купола...). Это и было одной из целей автора: в недрах официального жанра и официально приоритетной "лунной" тематики необходимо было создавать принципиально новые произведения, которые бы ломали стереотипы. Впервые читателю предлагался настоящий выбор - между трафаретной "Лунной дорогой" Александра Казанцева и раскованным, ироничным "Билетом на Луну" Андрея Измайлова (повесть напечатана в "Юности" в 1959 году), между примитивно-агитационной "Проданной Луной" Абрама Кнопова и веселым гротеском Владимира Тендрякова "Тройка, семерка, туз" ("Новый мир", 1960 год) - где действие происходило параллельно на космическом корабле "Стремительный" и в глухом сибирском селе Нижние Дергачи. Даже Степан Кургузов, взявши было себе за правило не реагировать ни на какие вражеские вылазки, - и тот не выдержал, ударил по Тендрякову большим "подвалом" в "Литгазете", написанном В.Ермиловым. Люди-марионетки на "Стремительном" слишком уж откровенно и издевательски напоминали бесплотных космонавтов из "Кратера Браге" самого Кургузова и героев сотен его литсобратьев. Тендряков, писатель большего таланта и большого ехидства, собрал на борту "Стремительного" все человекоподобные схемы, лелеемые ведущими писателями Секции, желая утопить их вместе с кораблем на Луне, в безводном и бездонном Море Дождей. Кстати, статья-донос В.Ермилова не пропала даром - ее вместе с повестью Тендрякова услужливые референты поднесли Хрущеву в самый подходящий для этого момент: в апреле 1960 года, сразу после взрыва на старте в Капустинем Яру первого экспериментального космического корабля "Победа" вместе с пилотом-камикадзе Александром (Андреем?) Архангельским. Тогдашний главный редактор "Известий" Алексей Аджубей в своей книге "Те десять лет" вспоминал потом, как Хрущев, лениво перелистав голубенькую книжку "Нового мира", задержался на статье Ермилова в "ЛГ", побагровел и выругался: "Вот паскуда!" Мемуарист вначале, не поняв, решил было, с чувством облегчения, что слова эти относятся к Ермилову, однако потом оказалось, что Первый имел в виду Тендрякова, посмевшего устроить аварию в своей повести. Эти строки и проясняют тот загадочный эпизод на встрече Хрущева с фантастами, который много лет спустя с недоумением описывал в своем очерке "На блаженном острове коммунизма" сам Тендряков: "Я стоял в стороне, всматривался в умилительную картинку и вдруг... Вдруг через головы толкущихся я встретился с направленным прямо на меня - могу поручиться! взглядом Хрущева. Только что он добродушно улыбался, и лицо его, чуточку разомлевшее от жары, право же, выражало удовольствие. Сейчас я через головы, на расстоянии видел уже совсем иное лицо - не размягшее, не отдыхающее, а собранное, напряженное, недоброе. Взгляд, направленный на меня, казался подозрительно-недоверчивым, почти угрожающим. Так могут смотреть только на врага..."

Колебания настроений Первого секретаря ЦК КПСС, безусловно, оказывали влияние на книжно-журнальный процесс в стране. Скажем, повесть "Третья ракета" Василя Быкова, попавшая Никите Сергеевичу под горячую руку, была изъята из уже практически отпечатанного тиража "Нового мира" (произведение об экстремальной ситуации на космодроме, сюжетно предвосхитившее последующие события времен Карибского кризиса и внеочередного испытания ракет системы "Восход"). С другой стороны, прочитанные Хрущеву за завтраком в Пицунде главы из новой поэмы Твардовского "Теркин на Луне" (еще более "крамольной", чем только что не пропущенная цензурой поэма "Теркин на том свете"), так понравились Никите Сергеевичу, что он с ходу дал разрешение напечатать сразу оба произведения, и не только в "Новом мире", но и в аджубеевских "Известиях". (Уже из верстки цензура все-таки выгрызла одно четверостишие: "Где Россия, где Луна - // Не поймет Василий..." и т.д.
– на том основании, что, дескать, рифма "Луна" - "ни хрена" не является литературной и одновременно бросает тень на спутник нашей планеты...). И все же литературная "оттепель" - как называл это состояние общества Илья Эренбург - продолжалась, вне прямой зависимости от амплитуды хрущевских нагоняев и милостей. К радости многих фантастов, не принадлежащих к кургузовской секции или пытающихся втихомолку выйти из-под ее контроля, после успешного запуска корабля "Восток-1" с Юрием Гагариным на борту (апрель 1961 года) Никита Сергеевич надолго переместил свое внимание с литературы на космонавтику: ему казалось, что еще один рывок - и Луна будет достигнута. Однако, как только он начинал дергать и торопить королевскую группу, дело совершенно необъяснимым образом начинало стопориться. Вероятно, люди уже отвыкли работать в атмосфере изнурительной гонки за результатом, и новая спираль спешки, раскручиваемая Хрущевым, бессознательно вызывала у них протест. Хрущев злился, устраивал разносы Королеву и Келдышу, но дело не двигалось быстрей...

Тем временем свободомыслие захватывало все новые плацдармы. Сталинский "лунный проект", продолжателем которого по-прежнему считал себя, Хрущев (во всем остальном уже осудивший Сталина), все чаще являл свои крайне непривлекательные, зловещие черты. Вся "лагерная проза" была направлена, с одной стороны, против безмерного унижения ни в чем не повинного человека, а с другой - развенчивала шизофреническую гигантоманию вчерашнего "вождя". В появившемся тогда стихотворении Евгения Евтушенко "Наследники Сталина" не случайно были и такие строки:

Публикация в июльской книжке "Нового мира" за 1962 год рассказа Василия Аксенова "На полпути к Луне" как бы предваряла грядущую встречу читателей журнала с "Одним днем Ивана Денисовича" Александра Солженицына. Правда, лагерная тема звучала у Аксенова еще глуховато но все же вполне отчетливо. Молодой парень Валера Кирпиченко, бывший зэк, работавший на строительстве космодрома в Сибири, после реабилитации уже навечно прикован к этому суровому краю. У него нигде больше ничего нет - ни дома в Москве, ни столичной прописки, ни больших денег. Есть только работа на космодроме, где он теперь вкалывает на правах "вольного", и есть безнадежная любовь к девушке Тане, стюардессе сверхсовременного космолайнера "Земля-Луна", которую он видел только один раз - когда из-за непогоды лайнер приземлился на здешнем космодроме. Рассказ, внешне неброский, был проникнут такой болью и такой тоской, что у читателя перехватывало дыхание. А финальный разговор Валеры с его приятелем, инженером Маневичем, только усиливал это чувство: "Маневич, ты не знаешь, сколько до Луны километров?
– умоляюще сказал он, глядя на Таню, - ты же молодой специалист, ты ведь должен знать..." - "Да тысяч триста, что ли", - сказал Маневич. "Недалеко, - подумал Кирпиченко, плевое дело..."

Рассказ был замечен многими, и если бы не последовавшая вскоре публикация повести Солженицына, он стал бы предметом еще многих и многих разговоров (а также "писем в редакцию" и газетных "подвалов"). Однако "Один день Ивана Денисовича" вызвал сразу еще больший интерес. Памятуя печальные уроки публикации романа "Не хлебом единым", Твардовский (он с 1958 года снова занял пост главного редактора журнала, сменив Симонова) на этот раз решил подстраховать публикацию "на самом верху". В.Лебедев, тогдашний помощник первого секретаря, взялся лично оказать содействие, и ему удалось втолковать недоверчивому Хрущеву, что "Один день..." - "в высшей степени партийная книга, написанная в соответствии с духом XXII съезда".

Повесть Александра Солженицына оказала огромное, может быть, до сих пор еще не оцененное в полной мере, влияние на развитие советской фантастики - в центральной, "стержневой" ее теме. Впервые решительно и недвусмысленно был поставлен простой и страшный в своей простоте и ясности вопрос: "Зачем?" Увиденный глазами рядового заключенного Ивана Денисовича Шухова, строителя на секретном стратегическом космодроме Томск-8, "Великий Проект" превращался в нечто бессмысленное и прожорливое, в безумного Молоха, пожирающего людей просто так, без цели. Шухов - не мыслитель, не аналитик, он "просто" участник всех этих событий, их жертва, их наблюдатель. Умные и жестокие монологи отданы автором другим, второстепенным персонажам - бывшему астроному Цезарю Марковичу, бывшему кавторангу Буйновскому или даже вовсе безымянному персонажу Х-123. Это они в повести не раз и не два своими точными и беспощадными логически выверенными оценками фактически подпишут приговор бездонному "проекту" ("А известно ли вам, голубчик, - увесисто говорил Цезарь, в телогрейку свою поплотнее закутавшись, - что сейчас пока особого стратегического или даже тактического оборонного значения Луна не имеет. Лет через двадцать - может быть, но тогда уже наши постройки будут старым хламом. А пока все наши отважные чкаловы и водопьяновы, преодолей они космическое пространство и опустившись на Луну, смогут только крикнуть разок: "Да здравствует товарищ Сталин!", а потом в лед превратиться. Потому как ни воздуха, ни тепла, ни полезных ископаемых - вообще ничего нету. Место для памятника нашим свершениям - и только. Но там даже зону толковую для строительства этого памятника на Луне не поставишь. Чем зэков кормить прикажете? Чем им дышать, в конце концов?.." и т.д.) Иван Денисович малограмотен, не принадлежит к лагерной "образованщине" и однажды, улучив момент, даже полусерьезно интересуется у кавторанга: "Слышь, кавторанг, а как по науке вашей - старый месяц куда потом девается?.." Однако то, что умные и толковые зэки понимают разумом, Шухов чувствует душой - тоньше, острее, и недаром его одно только определение нелюбимой Луны - "волчье солнышко" - по значению уравновешивается автором с самыми разоблачительными высказываниями других персонажей...

В своих записках, опубликованных уже после смерти их автора, бывший помощник Хрущева В.Лебедев вспоминал, как трудно было уговорить Хрущева. Тот, прочитав несколько страниц и наткнувшись на цитированный выше монолог Цезаря, едва не отшвырнул рукопись. И потребовалось все дипломатическое искусство и Лебедева, и Твардовского, чтобы доказать, будто все эти филиппики относятся исключительно к сталинским временам и никоим образом не бросают тень на научно проверенную современную "лунную программу". (Тем не менее, через несколько лет, уже во время правления Брежнева повесть закрытым постановлением ЦК была запрещена к переизданию и к выдаче в библиотеках. Официальна - по причине "несвоевременности нового муссирования вопросов, связанных с уже давно осужденным партией культом личности И.В.Сталина". Фактически - под давлением некоторых высших чиновников Главкосмоса, которые не без оснований полагали, что повесть очень талантлива, а потому дискредитирует их первостепенный проект оборонно-стратегического значения. Этот факт послужил, как известно, последним толчком к переходу Солженицына в активную оппозицию режиму...)