Чтение онлайн

Он вытащил из кармана конверт, достал оттуда письмо:

— От Василия Ивановича Белова.

В нем известный автор «Привычного дела» и «Канунов» и книги «Лад» выговаривал Чивилихину за то, что тот почему-то запамятовал о тех кощунственных разрушениях культовых строений, какие происходили в двадцатых годах в большевистской России. Такова-то ваша, мол, память Чивилихин?!

— Но я тоже не остался в долгу, возвращая письмо в конверт и пряча его в карман, говорил Владимир Алексеевич. — Тоже написал ему, что далеко не все ладненько было в русской истории и в русской деревенской жизни, как то выходит у Василия Ивановича Белова. Все-то у него лад да ладушки…

102

Писатель Иван Григорьевич Падерин вошел в литературу сразу же после войны документальным повествованием «На главном направлении». «Записки офицера». В записках он рассказал о своем Соевом пути от Подмосковья и стен Сталинграда до Берлина, где со своим полком штурмовал рейхсканцелярию Гитлера. Позже он переведет документальные свидетельства в художественное полотно романа «Когда цветут камни». Потом у него выйдет еще одна беспощадная в своей искренности книга под названием «Ожоги сердца», в которой он поведает о том, как будучи в Кулунде секретарем райкома комсомола приведет четыреста своих комсомольцев под Москву, где почти все они полягут на поле боя, защищая столицу нашей Родины.

После войны Иван Григорьевич работал спецкором в «Известиях», выступая на страницах газеты с очерками о трудовых подвигах соотечественников, восстанавливающих хозяйство страны, строящих новые заводы, города.

Затем в середине пятидесятых годов оказался в журнале «Октябрь», став заместителем главного редактора Федора Панферова. Первым заместителем был известный автор «Записок следователя» Лев Романович Шейнин. Между ними возник «производственный» конфликт.

Шейнин всячески проталкивал роман одной особы, вроде и Панферова уговорил напечатать его в одном из ближайших номеров. Падерин же был категорически против.

И когда на редколлегии Панферов заявил, что роман будет напечатан, Падерин заявил, что роман печататься не будет, Панферов вскинул глаза на Падерина и спокойно сказал:

— Иван, ты же военный человек. И потому знаешь, что могло бы быть за невыполнение приказа генерала. Я все-таки в редакций генерал.

Падерин встал:

— Так что могло быть?

— Могли и расстрелять, — спокойно сказал Панферов. Иван Григорьевич рванул на себе рубаху:

— Стреляй, сука! Немая сцена.

Падерин бросился к двери, хлопнул ею и поехал к себе в Ховрино, где с семьей снимал комнату…

Прошло часа два.

И вдруг возле дома, где жил Падерин, остановилась машина Панферова. Он приехал к Ивану.

Войдя в комнату сказал:

— Слушай, Ваня, ну погорячились. Мало ли что бывает. Ну хрен с ней, с этой авторшей, ну не будем печатать роман. Поехали на работу.

— А теперь вопрос уже стоит по-другому, Федор Иванович, — сказал Падерин.

— И как же он теперь стоит? — спокойно спросил Федор Иванович.

— Или я, или Шейнин.

— Ну, если так, — Панферов поднялся, развел руками, — ты уж извини…

И уехал.

103

В Доме литераторов за столиком в буфете сидела солидная писательская компания. Обсуждали какие-то творческие дела.

И вдруг кто-то вспомнил, как братья Васильевы, которые братьями-то и не были, просто однофамильцы, на вопрос, что они сейчас снимают, ответили:

— Да очередную бодягу из гражданской войны.

Этой «бодягой» оказалась лента «Чапаев».

И тут кто-то из застольщиков спросил:

— Кстати, а как вы относитесь к сцене, когда Анка косит пулеметом капельцев?

Михаил Семенович Бубеннов тут же откликнулся:

— Я радуюсь.

— А я плачу, — сказал Солоухин.

— Почему?

— Лермонтовых убивают…

104

Встретил как-то Николая Константиновича Старшинова, который возвращался с поэтического вечера в Лужниках. На вопрос, как прошел вечер, отозвался:

— Нормально. Хотя расскажу тебе эпизод. Выступал Андрей Вознесеснский и с надрывом голосовых связок бросал в зал:

Ботинки черные…

Сидевший рядом со мной Владимир Соколов, вроде бы ни к кому не обращаясь, произнес:

— Ну, черные ботинки… И что? Чего кричать-то?!..

105

Кто не знает сказов Павла Петровича Бажова «Хозяйка медной горы», «Про Великого Полоза», которые составили вместе с другими сказами известную его книгу «Малахитова шкатулка».

А как человек он был не очень-то разговорчивый, или, как говорят ныне, не очень коммуникабельный.

Рассказывали: придет в Детгиз в редакцию прозы, сядет и молчит. И вместе с тем говорили о нем так:

— С Бажовым и помолчать интересно…

106

Писатель Борис Степанович Житков, прославившийся своими «Морскими историями», «Рассказами о животных», которые печатал в журналах «Чиж» и «Еж», был очень дружен с Евгением Львовичем Шварцем.

Узнав о смерти друга, Евгений Львович с грустью сказал:

— Я очень на него обижен за это.

— Как? Почему?

— Да потому, что это никак не идет ему при его-то вечной подвижности и упрямой жизнедеятельности…

107

Поэт и прозаик Федор Кузьмич Сологуб /Тетерников/, известный многим как автор романа «Мелкий бес», был в жизни человеком суровым, строгим и малообщительным.

Подтверждением такой его характеристики служит эпизод.

Как-то к нему в дом пришел человек и представился:

— Поэт Симеон Полоцкий.

Федор Кузьмич внимательно оглядел его и сурово заявил:

— Не похож…

108

Писатель Константин Георгиевич Паустовский, книги которого получили высокую оценку М.Горького, Р.Роллана, начинал свою творческую жизнь, как журналист. Он сотрудничал в самых разных изданиях, в газетах Киева, Одессы, Батуми, Сухуми, Тбилиси. Естественно, работа эта позволяла «обрастать» самым разным жизненным материалом. С ним происходили самые невероятные приключения, которыми он делился на страницах своих книг и в устных рассказах.

Одним из таких рассказов было воспоминание о посещении им вместе с приятелем-журналистом Яшей Лифшицем одесского привоза. Яше нужно было купить кепку с козырьком, который бы укрывал его лицо от солнца.

Паустовский уверенно повел его к маленькой лавчонке с вывеской «Варшавские кепы», где торговал кепками старый одессит Зусман.

Выслушав просьбу Лифшица, старик Зусман поинтересовался:

— Таки зачем вам новая кепка? У вас же на голове вполне приличная!?

— Это мое дело! — отрезал Яша.