Чтение онлайн

Уравнивая грех с презрением к божественной воле, познается ли она через естественный закон (посредством разума) или благодаря заповедям Бога, сообщенным в откровении, Абеляр считает, что неведение божественной воли делает невозможными виновность или греховность. По его утверждению, человек не виновен в презрении к Богу, если противоречит истине по неведению или не поступает против своей совести[147].

Поскольку о нравственной жизни человека Абеляр размышляет как христианин, он рассматривает и такие темы, какие нынешний философ морали, скорее всего, предоставил бы теологу. Однако было бы анахронизмом ожидать чего-то другого, так как христианин и впрямь может рассуждать о нравственной жизни человека только с позиций христианина. Во всяком случае, наиболее яркой чертой этики Абеляра является выделение намерения и личной совести как субъективной этической нормы. Конечно, он мог преувеличивать роль намерения за счет преуменьшения значимости других факторов, о которых следовало бы помнить.

Однако никто не утверждает, что этика Абеляра является законченной и сложившейся, зато с полным правом можно сказать, что он привлек внимание к интересным и важным моральным проблемам, рассмотрел их и способствовал повышению уровня этического обсуждения.

О монастырских и кафедральных школах уже упоминалось в связи с Каролингским возрождением. Школы при монастырях, естественно, были прежде всего "внутренними" и предназначались главным образом для молодых монахов и тех, кто готовит себя к монашеской жизни, хотя некоторые монастыри имели также "внешние" школы. В XI в. некоторые монастырские школы, например школа в Веке, привлекали учеников из разных мест. Кафедральные школы также были клерикальными, т. е. занимались обучением клириков, принадлежавших к религиозным орденам. В XII в. некоторые из этих школ были знаменитыми центрами учености - например Шартрская и Парижская.

Исследования в области права и медицины сначала сосредоточивались в Италии. В некоторых итальянских городах, например в Павий, существовали городские школы права, но в XI 1 в. всех их затмила Школа в Болонье. В Болонье в первой половине века выступал Ирнерий с лекциями и комментариями к Кодексу Юстиниана. И именно здесь камальдолийский монах Грациан создал кодекс канонического права, который облегчил обучение квалифицированных правоведов и юристов для нужд Церкви. Если говорить о медицинских исследованиях, то первый важный центр находился в Салерно. В XI в.монах Константин из Монте-Кассино перевел с арабского языка на латинский некоторые трактаты Гиппократа и Галена, и именно в Салерно зародилось и получило развитие профессиональное обучение из Школы ХII столетия врачей, основанное на греко-арабской медицине. Впоследствии выдающуюся роль стали играть другие медицинские центры, такие, как Монпелье во Франции. Но в конце XI в. главным центром медицинских исследований был Салерно.

В первой половине XII в. процветала школа в Оксфорде, где Роберт Пуллен, впоследствии кардинал, читал лекции по теологии; потом он перебрался в Париж. Правовед Вакарий Ломбардский, который в середине века приехал в Йорк, впоследствии преподавал в Оксфорде. Что касается Парижа, то на протяжении XII столетия парижские школы постепенно выдвигались на передний план и уже привлекали учителей и учеников из других городов.

Болонья, Париж и Оксфорд впоследствии стали знамениты своими университетами. В этой главе мы рассматриваем главным образом школы, которые достигли расцвета и пережили упадок в XII в. Во Франции региональные или местные школы, такие, как Шартрская и Ланская[148], совершенно померкли перед Парижским университетом.

Обычно в историях философии говорится, что в XII в. Шартр был центром гуманитарных наук. Так оно и было - в том смысле, что здесь культивировались свободные искусства.

Так, Бернар Шартрский, который возглавлял школу в 1119-1124 гг, превозносился Иоанном Солсберийским как замечательный учитель латинской грамматики[149]. Далее, Тьерри (Теодорик) из Шаргра[150] составил собрание текстов о семи искусствах, известное как Heptateuchon, и Иоанн Солеберийский хвалил его как прилежнейшего исследователя. Тот же достопочтенный англичанин называл Гильома из Конша самым одаренным грамматистом после Бернара.

Необходимо помнить, однако, что семь свободных искусств, составлявших квадривиум и тривиум, в эпоху раннего средневековья были основой всякого образования. Их изучение не было характерной особенностью Шартрской школы, хотя, возможно, они играли здесь гораздо более значительную роль, чем в некоторых других школах, знаменитых, например, теологическими исследованиями. Что еще важнее, восхваление Иоанном Солсберийским Тьерри и Гильома из Конша не доказывает, что эти люди действительно преподавали в Шартре. Известно, что Тьерри учительствовал в Париже, а в 1141 г. стал канцлером школы в Шартре. Возможно, он преподавал здесь еще до отъезда в Париж, или уже став канцлером, или же и в тот и другой период своей деятельности, однако надежного подтверждения этому мы не имеем. Что касается Гильома из Конша (ум. ок. 1154 г.), то он, видимо, был учеником Бернара Шартрского; но наиболее вероятно, что Иоанн Солсберийский почти три года был его слушателем в Париже[151]. Хотя он, может быть, и преподавал в Шартре, мы не можем это доказать. Другими словами, панегирики Иоанна Солсберийского по адресу учителей, так или иначе связанных с Шартром, отнюдь не доказывают, что они действительно преподавали в школе этого города.

В области философской спекуляции Шартрская школа XII в. традиционно ассоциировалась с платонизмом. Главный довод в пользу этого мнения - использование шартрианцами платоновского "Тимея". Так, у Бернара Шартрского, которого Иоанн Солсберийский называл "наисовершенным платоником нашего времени"[152], обнаруживается влияние этого платоновского диалога, когда он утверждает, что материя существовала в бесформенном или хаотическом состоянии, что из этого беспорядка возник порядок и что природа есть организм, получивший форму от души мира. Далее, Гильом из Конша, по крайней мере учившийся в Шартре, почерпнул свои космологические идеи главным образом из "Тимея", дополнив их из других источников, например Макробия. Гильом известен также отождествлением мировой души, о которой говорилось в "Тимее" Платона, со Святым Духом. Он, несомненно, имел в виду творческую активность Бога и Дух, носящийся над водами[153]. Однако его теория вызвала недоумение и бурное противодействие, и во втором варианте комментария к "Тимею" он отказался от нее, заметив, что является христианином, а не членом Академии.

Идея гармоничного соединения Аристотеля и Платона восходит к античности. И хотя мыслители, которых принято связывать с Шартром, не слишком хорошо знали Аристотеля[154], у них заметно желание сочетать платоновскую теорию вечных идей, или форм, с аристотелевской теорией имманентных форм, или умопостигаемых структур, благодаря которым всякая материальная вещь есть вещь данного вида. Например, Бернар Шартрский провел различение между, с одной стороны, вечными идеями, или архетипами, Платона и Августина и, с другой, - "врожденными формами" (formae nativae), которые являются копиями или образами архетипов и определяют принадлежность вещей к тому или иному виду.

Правда, попытка соединить платоновско-августиновскую теорию божественных идей с аристотелевским гилеморфизмом[155] не была исключительной особенностью Шартрской школы. Верно, однако, что мыслители, о которых мы говорим, узнали аристотелевскую теорию через Боэция.

Интерес к "Тимею" у Гильома из Конша в значительной мере питался научными теориями Платона, если можно удостоить их этого имени. Онтологические идеи Гильома, изложенные в сочинении "Философия мира" (Philosophia mundi) - систематическом трактате о Боге, мире и человеке, вобравшем в себя значительную долю тогдашней учености, - ясно свидетельствуют о своем происхождении из "Тимея".

Более поздняя работа Гильома Dragmaticon Philosophiae, которая основывалась на "философии мира", обнаруживает его возросший интерес к физическим и астрономическим теориям, а также использование медицинских трактатов, переведенных на латинский язык монахом Константином.

Что касается отождествления Гильомом из Конша мировой души (о которой шла речь в "Тимее") с третьим Лицом Троицы, то мы уже имели случай упомянуть об экскурсах в теологию, предпринимавшихся диалектиками и философами. Примером тому Росцелин, а также Гильом. Можно добавить, что, по утверждению Тьерри Шаргрского, Бог есть "форма бытия" (forma essendi) всех вещей. Его последователем в этом отношении стал бывший одно время его учеником Кларембальд из Арраса. Понятно, что некоторые историки усматривали в такой манере выражения заметную тенденцию к пантеизму, ведь она, безусловно, предполагает, что все вещи являются как бы частью Бога. Однако и Тьерри, и Кларембальд разъясняли, что считают действительные формы вещей копиями или образами вечных архетипов в Боге.

Утверждение, что Бог есть "форма бытия" вещей, видимо, означает лишь, что Бог есть причина вещей, творящая и поддерживающая их бытие.

Упомянем здесь о двух мыслителях - Жильбере из Пуатье и Иоанне Солсберийском, - которые имели некоторое отношение к Шаргру, хотя считать их членами тамошней Школы было бы ошибкой.

Жильбер из Пуатье (ок. 1076-1154), называемый также Гильбертом Порретанским, или Жильбером из Порре, как будто был учеником Бернара Шартрского, а затем учился теологии у Ансельма Ланского. В 1226 г. он сменил Бернара в должности канцлера школы в Шартре. Возможно, он преподавал в этой школе. Однако мы твердо знаем, что в 1141 г. он преподавал в Париже, где его слушал Иоанн Солсберийский.