Чтение онлайн

В этом столетии, как и в любом другом, имущие испытывали мало добрых чувств по отношению к беднякам, Но с большим негодованием они относились к преступности. Общество, основанное на коммерции, давало больше соблазнов и сильнее побуждало к совершению незаконных действий. Яркие проявления преступности, такие, как ограбления на дорогах, и более интересные с социологической точки зрения, такие, как нарушения законов об охоте, традиционно привлекают много внимания. Но преступность в основной своей части была представлена той или иной формой мелкого воровства, посягательства на собственность, что стали считать постоянно возрастающей угрозой, особенно в городских районах. В условиях этой волны преступности, масштабы которой, вне всякого сомнения, преувеличивались, но которая, тем не менее, была достаточно ощутимой, наличных средств для защиты собственности оказалось недостаточно. Городская преступность вызвала необходимость создания эффективных полицейских сил, способных расследовать преступления и выдвигать обвинения против преступников (если, конечно, она не допускала более мягких средств «лечения»!). Но полиция сама по себе тоже представляла опасность, не в последнюю очередь связанную с ее возможным использованием в целях политической опеки. Потенциальная угроза, представленная любой формой организованных сил под командой властей, воспринималась очень серьезно, Мало кто воспринял бы ту мысль, что при содержании минимальной регулярной армии можно было бы позволить менее знакомой и не менее злой силе занять место полиции, Вследствие этого, если не брать в расчет небольшие и отдельные исключения, например такие, как деятельность братьев Филдинг в Лондоне, значительного улучшения в данной области за столетие достигнуто не было. Наоборот, власти сделали ставку на обычное запугивание, угрозу высылки или смерти даже за сравнительно незначительные нарушения закона. В этот период процветала практика вынесения смертных приговоров за мелкие преступления, против которой гневно выступали реформаторы начала XIX в. Фактически это был единственный способ преградить дорогу потоку преступлений против собственности. Но и он был обречен на неудачу, так как присяжные признавали людей виновными, а судьи выносили приговоры только в отношении тех, чья вина не вызывала сомнений. Число приговоров было небольшим по сравнению с действительным количеством преступлений. Даже после вынесения смертного приговора оставалось много шансов на отсрочку его исполнения по требованию судьи или высокопоставленного покровителя. Таким образом, процесс правосудия неизбежно вовлекался в общий сумбур непоследовательной политики и политических манипуляций, характерных для того времени.

Если бедняки тщетно обращались к государству, то к Церкви они обращались лишь со слабой надеждой. У Церкви XVIII в. была не лучшая репутация в отношении того, что сегодня назвали бы социальной политикой. Было бы трудно ожидать, что Церковь, встроенная в патронатную структуру георгианской эпохи, будет с настойчивостью осуществлять деятельность, вступающую в противоречие с господствующими настроениями. В то же время в целом такая репутация была незаслуженной. Зачастую подвергается забвению весь масштаб благотворительной деятельности в XVIII в. Это объясняется в основном тем, что в подавляющем числе случаев она носила добровольный и неформальный характер. При отсутствии официальных и государственных документов, отражающих направления и содержание благотворительной деятельности, как это было в более позднюю и даже в более раннюю эпохи, она легко может выпасть из поля зрения. Однако документальный материал множества учреждений в области образования, здравоохранения и отдыха поразителен по своему богатству и сохранности. Зачастую благотворительная деятельность была отмечена покровительственным и снисходительным отношением к тем людям, в помощь которым она и предназначалась, хотя одним из ее мотивов являлось желание поставить преграду перед социальной и политической угрозой со стороны неимущих. Но это характерно и для других периодов. В то же время общий масштаб такой деятельности по-прежнему впечатляет. С помощью пожертвований и благотворительных объединений – главных элементов данного движения – строились школы, оснащались больницы, открывались дома призрения, контролировались общества взаимопомощи. И во всем этом принимала активное участие Церковь, или, вернее, церкви. И не в последнюю очередь свою активность в этом процессе проявлял класс, обруганный последующими реформаторами, – сановники Англиканской церкви, ее епископы, архидиаконы, приходские священники и каноники.

Стоит отметить один парадокс в позиции Церкви в XVIII в. Влияние «естественной» религии в начале столетия привело к тому, что основной акцент стали делать скорее на деяния, чем на веру. Христианами считались те, кто вел себя как христиане, и благотворительность являлась наиболее очевидным выражением религиозного благочестия. Однако рациональная религия, какой бы великодушной она ни была, не предлагала достаточного духовного утешения тем, кому недоставало образования или интеллекта, чтобы удовлетвориться рационализмом. Духовная энергия всех основных церквей на глазах слабела под влиянием веротерпимости. Главные направления сектантства, терзаемые теологическими спорами, обусловленными тем вызовом учению о Троице, который был брошен деизмом, явно ослабели в качестве общественной силы, отступив, по крайней мере в тот период, под традиционную защиту городского среднего класса. Церковь в сельских районах продолжала выполнять свою во многом беспорядочную работу, которая, как и всегда, зависела от местопребывания и личной самоотдачи ее священнослужителей. В городах она слишком зависела от благовоспитанных прихожан из среднего класса, которые могли оказывать поддержку бедным городским приходам и финансировать украшение или ремонт церковных зданий, слишком зависела, чтобы позволить себе отстраниться от них или взывать к их совести, как это делали диссентеры.

Обещать беднякам воздаяние в ином мире за страдания в мире этом было предоставлено непослушной дочери Церкви – методистскому движению. Множество граней и связей методизма Уэсли делает затруднительным составление общего вывода о его значимости. Сам Джон Уэсли был преподавателем Оксфорда, являлся сторонником взглядов Высокой церкви и политики противодействия просвещению. Однако для многих его влияние кажется в некотором роде выражением пуританского духа религиозности XVII в. Его собственное духовное озарение было бурным и отмеченным высочайшей степенью того, что с легкостью можно было бы принять за безрассудство и своеволие. В то же время организация и дисциплина, установленная им в отношении своих последователей, граничила с деспотизмом. В теологическом смысле Уэсли был арминианином, однако кальвинизм также оказал далеко идущее воздействие на методистское движение. Несомненно, что предшественниками Уэсли были кальвинисты, такие, как Гриффит Джонс и Хауэлл Харрис в Уэльсе, а также Джордж Уайтфилд в Англии. Своим противникам эти люди казались опасными и даже подрывными элементами. Проповеди на открытом воздухе могли рассматриваться как дерзкое покушение на монопольное право приходского священства вещать с кафедры; с точки зрения мирских властей, готовность Уэсли донести свои откровения всем званиям и сословиям угрожала спокойствию округи. Однако его политические взгляды были всецело авторитарными и не представляли угрозы социальному порядку. Уэсли и его последователей занимало только одно: полная возможность евангельского спасения для всех, прежде всего для бедных, отверженных общин горняцкой и промышленной Англии, которыми пренебрегали более изысканные вероучения. Успехи Уэсли могут преувеличиваться, так как после его смерти вряд ли осталось более 70 или 80 тыс. убежденных методистов. Однако беспокойство и споры, причиной которых послужила его бурная жизнь и поездки, дают представление о масштабе его воздействия на общество георгианской эпохи. Методистов обвиняли в бесчисленных грехах, многие из которых взаимно несовместимы. Их проповедники объявлялись папистами и пуританами, якобитами и республиканцами; они насиловали жещин и побуждали их отказываться от всех плотских удовольствий; они домогались имущества других людей и отрицали их право владеть земными благами. Многочисленность обвинений против методистов сама по себе делает очевидным то, что Уэсли прикоснулся к чувствительному месту в сознании современников и обнажил смущающий недостаток в их образе веры.

Впечатление, подтвержденное ранней историей методистского движения, отражает одно из множества важных социальных конфликтов и проблем. Но не стоит придавать излишний контраст общей картине. Прежде всего, в то время было широко распространено мнение, что английское общество смогло избежать наихудших крайностей. На иностранцев производили сильное впечатление именно гибкость и прочность английской социальной ткани, отсутствие в ней напряженности и жесткости. Целый ряд французских путешественников, от Вольтера до аббата Гроли, печатным словом удостоверили отсутствие «каст» в этой стране. Они отмечали ту легкость, с которой тот или иной человек может двигаться вверх и вниз по социальной лестнице. В особенности их одобрение заслужило отсутствие привилегий и преимуществ у аристократов в Англии по сравнению с континентальной Европой. Пэров могла осудить только Палата лордов, но, попав на эшафот, они несли наказание публично, как обыкновенные преступники. Когда лорд Феррерс был казнен в 1760 г. за убийство слуги, его судьбу часто истолковывали как убедительное свидетельство того, что закон в Англии не делает различий ни в преступлениях, ни в смерти. Касаясь вопроса менее трагического, но, возможно, имеющего не меньшую важность, Гроли с изумлением узнал, что сбор за проезд на новых платных дорогах уплачивается вне зависимости от положения в обществе и без скидок для знати. Кроме того, ухудшение жизни и голод, угрожавшие городской бедноте, казались куда предпочтительнее условий, в которых проживали французские или немецкие крестьяне. Английский рабочий (хотя необходимо признать, что комментаторы обычно имеют в виду лондонского рабочего), по их словам, имел хорошую оплату, нормально питался и был чрезвычайно независимым и красноречивым. Самым важным из всего этого, возможно, было то особое внимание, которое иностранцы обращали на весьма гибкое определение понятия «джентльмен». Казалось, к каждому, кто одевался как джентльмен, и относились как к джентльмену. Лондонцы из среднего и даже низшего классов подражали моде, манерам и мнениям высшего общества. Именно это, как были уверены наблюдатели, является подлинным признаком общества, в котором все общественные ценности, границы и обычаи уступали дорогу суверенной власти денег. Англия в Европе XVIII в. служила ярчайшим примером плутократического общества.

Сущность этой плутократии служит ключом к пониманию социальной стабильности, которой был отмечен тот период. На поверхности имелось мало признаков того, что базовая структура владения собственностью в то время претерпела кардинальные изменения. В этой сфере не наблюдалось ни впечатляющего притока капиталовложений буржуазии в земельную собственность, ни масштабной экспроприации земли у аристократии или джентри. Постоянно идущий процесс ассимиляции небольших групп из деловой среды и лиц свободных профессий изменял первоначальный состав класса землевладельцев, не оказывая значительного воздействия на его общий характер. Правда, если рассматривать верхушку социальной лестницы XVIII в., то можно видеть усиление и укрепление слоя крупнейших землевладельцев. Но земля была лишь одной из многих форм собственности, и не обязательно самой важной. Даже в начале столетия приоритет земельной собственности начал снижаться. Оценки национального дохода во времена «Славной революции» показывают, что доля сельского хозяйства в нем составляла около половины. Однако соотношение менялось; к 1780 г. оно, вероятно, сократилось до одной трети. Фактически земля сама стала частью общей коммерциализации английской экономики; затраты на ее эксплуатацию и улучшение рассматривались точно так же, как и вложения в акции, торговлю или производство. Было отмечено, что если депрессия в сельском хозяйстве мало влияла на торговлю, то в обратном случае дела обстояли по-другому: спады в торговле оказывали крайне негативное воздействие на цены на землю. Во время войны с Америкой вызванный ею резкий спад во внешней торговле оказал немедленное воздействие на стоимость недвижимости, что привело к серьезным политическим последствиям. Если бы землевладельцы обладали значительной долей неземельной собственности, ситуация была бы совершенной иной. Но у них ее просто не было, несмотря на все их значение в определенных секторах, таких, как владение правами на разработку полезных ископаемых или их роль на рынке государственных ценных бумаг. Движимое имущество в форме промышленного капитала, личного богатства и торговых балансов в подавляющем большинстве случаев принадлежало широким массам среднего класса. Именно от него в первую очередь зависели жизнеспособность и рост национальной экономики, а также социальная гибкость и стабильность общества, которыми так восхищались иностранцы.

Средний класс, или, как его еще называли, «средний слой», конечно, не имел единого социального самосознания, не был он и однородной группой. Между обладавшими огромными торговыми состояниями заправилами больших городов, господствовавшими на рынке капитала, и мелкими торговцами и ремесленниками, представлявшими основную опору коммерческой Англии – новую «нацию лавочников», пролегала значительная дистанция. Эту мысль часто приписывают Наполeoнy, но на самом деле Адам Смит высказал ее задолго до него. Кроме того, нельзя сказать, что было много сходства между зажиточным крестьянином, крепко стоящим на ногах фермером-арендатором, которого вскоре удостоят наименования «фермер-джентльмен», и его городским аналогом – предпринимателем, доктором или юристом, которые процветали в обществе времен начала промышленной эры. Тем не менее эти люди имели много общего. Зачастую добившиеся успеха только собственными силами и всегда зависящие от энергичного использования своих талантов, они были настоящими «капиталистами» в том смысле, что вкладывали свой труд и свои доходы в предпринимательскую деятельность, коммерческую или профессиональную. Все вместе они владели, управляли наиболее динамичными сегментами экономики или контролировали их. В сфере политики их верховенство редко оспаривалось в больших и малых городах; даже во многих сельских приходах они чаще представляли правящий класс, чем надменные олигархи или величественные магнаты, казавшиеся такими важными в Уайтхолле или Вестминстере.

Доминирующее влияние этого класса, с его прагматичным отношением к действительности и прямой коммерческой логикой, ощущалось повсеместно. Не в последнюю очередь оно было очевидным в сфере образования, которое в XVIII в. имело жалкую репутацию. Если проанализировать состояние великих учебных заведений времен Тюдоров и Стюартов, классических школ и университетов, то результат будет выглядеть не очень обнадеживающим. Классических школ, которые продолжали энергично выполнять свою задачу – давать образование детям сравнительно скромного происхождения, было немного. Школьные фонды в большинстве случаев были явно недостаточными, для того чтобы покрывать все расходы или избежать корыстолюбия со стороны тех, кто их контролировал. Священники, проводившие в них обучение, зачастую делали все, что в их силах, но и они не могли противостоять расхолаживающему влиянию низкого жалованья и неудовлетворительной поддержки. Университеты Англии создавали впечатление самоуспокоенности и спячки, особенно в сравнении с шотландскими университетами. К северу от англо-шотландской границы научная жизнь была отмечена религиозными спорами и даже фанатизмом. Но она отражала также ту энергию, которую давало ей Шотландское Просвещение. Вклад шотландцев в европейские достижения того времени в таких областях, как философия морали, политическая экономия и медицина, был очень существенным. Английские университеты сильно проигрывали по этому критерию. В их задачу входило, с одной стороны, обучение священнослужителей, а с другой – предоставление широкого образования благородным и имущим сословиям. Именно ее они выполняли даже с большим рвением, чем им обычно приписывалось. Упорядоченная и новаторская программа обучения, предложенная в новых учебных заведениях, таких, как Хертфорд в Оксфорде, или подлинный прогресс, достигнутый в математическом образовании в Кембридже, никоим образом не подтверждает того впечатления, которое создают издания Роулендсона или антиклерикальная пропаганда. Тем не менее они никак не удовлетворяли потребности среднего класса.

Но дело в том, что от них этого и не ждали. Из-за недостатка классических школ и университетов характерные для среднего класса схемы финансирования в виде подписки и членских взносов были направлены на создание большого количества учреждений, дающих практическое, прогрессивное образование, призванное помочь отпрыскам среднего сословия найти место в свободных профессиях и в мире бизнеса. Эти школы зачастую существовали недолгое время, а когда закрывались, оставляли после себя настолько мало следов, что викторианским критикам было легко поверить в то, что эти школы никогда не существовали. Даже самые лучшие школы XVIII в., включая академии диссентеров в Нортгемптоне и Уоррингтоне, в числе других таких же заведений, просуществовали совсем недолго. Но пока они работали, они давали именно то основное, непретенциозное образование, которое было нужно среднему классу.

В результате сложилась подлинная культура среднего класса, с характерной для нее прагматичностью. Если и было Английское Просвещение, то оно существовало, вероятно, в форме просвещения практического ума. Основное внимание в середине XVIII в. было приковано не к теологическим спорам или к философским размышлениям, а скорее к прикладным технологиям. Общество поощрения искусств, основанное в 1758 г., подходящим образом выражало этот дух. В первые годы деятельности Общества проектом, вызвавшим, наверное, наибольшие споры, стал план по доставке рыбы, пойманной у морского побережья, дорожным путем в Лондон, что нарушало монополию торговцев рыбой, выловленной в Темзе, и резко снизило цены на этот полезный и (как подчеркивалось) питательный продовольственный товар. Несомненно, проект являлся немного эксцентричным, но его цель была исключительно практической. Деятельность Общества поощрения искусств вызывала огромный интерес в стране, но оно было всего лишь самым знаменитым среди множества клубов и ассоциаций, формальных и неформальных, эфемерных и просуществовавших долгое время, которые возникли на основе интереса к научному или псевдонаучному знанию. В провинции этот интерес вызывал не меньше энтузиазма, чем в столице. И вновь стоит отметить, что Личфилдский кружок, связанный с Эразмом Дарвином, а также Лунное общество были только наиболее прославившимися среди множества любительских объединений и отличавшимися наибольшим рвением в этой области. Поток литературы, организации которого они способствовали, также дает представление о росте общественного интереса к научным проблемам. Даже ежемесячные журналы, чьей основной задачей было развлекать, давали информацию о неисчислимом множестве изобретений и научных теориях той эпохи, глубоко увлеченной исследованием материального мира.

Работа и обучение среднего класса требовали развлечений для него же. Восемнадцатый век всегда будет ассоциироваться с увеселениями светского олигархического общества, нашедшими выражение, в частности, в расцвете первого из известнейших своими минеральными источниками городов-курортов. Однако город Бат в георгианскую эпоху был бы всего лишь тенью себя самого без клиентуры из среднего класса. Успех предприятия семьи Вуд, выступившей застройщиком, и «Красавчика» Нэша в качестве первого распорядителя зависел не только от имен великих мира сего, но и от денег среднего слоя. На одного аристократа, о котором сообщалось, что он лечится на водах или посещает ассамблею, приходилось множество тех, кто платил деньги за возможность быть причастным к светской атмосфере, созданной здесь. В этом отношении, как и во многих других, именно неизменная приверженность среднего слоя моде и обычаям высших классов поддерживала коммерческий успех сферы досуга и роскоши, одновременно сохраняя впечатление господства и покровительства аристократической элиты. В любом случае Бат едва ли был уникальным явлением. Курорты с минеральными источниками в конце концов стали как региональным, так и национальным феноменом, предлагая в провинции ряд неплохих имитаций своей более известной модели. Когда Даниель Дефо путешествовал по Англии в начале 20-х годов XVIII в., он обнаружил множество таких городов-курортов. Танбридж, отметил он с изумлением, является городом, в котором «театр и развлечения служат основным видом деятельности». Но у Танбриджа было несколько конкурентов, расположенных вокруг столицы: Эпсом, Далвич, Сиденгем-Уэлс; все они предлагали привлекательные курортные услуги жителям Лондона, желающим поддержать здоровье деревенским воздухом и минеральными солями. В Скалистом краю (живописный холмистый район, расположенный в графствах Дербишир и Стаффордшир), уже в то время ставшем излюбленным местом для предшественников современных туристов, он обнаружил, что в Бакстоне и Мэтлоке спрос со стороны прибывших превышал возможности для их размещения. Бакстон в середине XVIII в. развивался особенно быстро, хотя к 80-м годам его соперничество с Танбриджем за второе место среди городов-курортов после Бата находилось под серьезной угрозой со стороны новичка – Челтнема.