Чтение онлайн

Во время гражданской войны Константин все сильнее склонялся в сторону христианского Бога. В течение нескольких лет он издавал законы, работавшие в пользу христиан. Священников освобождали от муниципальных обязанностей, а епископские суды получили право действовать в качестве апелляционных судов по гражданским делам. Другие законы тоже указывают на степень вдохновленности Константина христианством: например, в 319 году появился закон, запрещавший убивать рабов; самый знаменитый из всех закон 321 года объявлял воскресенье, «священный день Солнца», днем отдохновения. Однако ни в одном из этих законов не упоминалось имя Христа и никаким образом не провозглашалась христианская вера. Впрочем, когда империя вновь благополучно объединилась под его властью, Константин наконец мог позволить себе действовать открыто. Не должно быть никакого принуждения: язычникам следует разрешить придерживаться прежних верований, если они этого захотят. Одновременно не должно быть и ереси. Если церковь станет духовной властью в неделимой империи, как она может быть разобщенной? К несчастью, церковь такой и была. Много лет Константин безрезультатно боролся с двумя группами еретиков – с донатистами в Северной Африке и с мелетианами в Египте. Теперь возникла третья фракция, которая грозила посеять больше раздоров, чем первые две, вместе взятые.

Эта группа образовалась вокруг некоего Ария из Александрии – человека глубочайшей учености, обладавшего при этом ослепительной физической красотой. Его идеи были достаточно просты: Иисус Христос не был предвечным и не представлял собой единую сущность с Богом Отцом, а был создан Им как инструмент для спасения мира. Таким образом, будучи идеальным человеком, Сын все же подчинялся Отцу, и его природа была скорее человеческой, нежели божественной. В этом, по мнению архиепископа Александра, и состояла опасность доктрины; в 320 году ее распространитель предстал перед судом, состоявшим почти из ста епископов, которые отлучили его от церкви как еретика. Однако дело было сделано: его учение распространилось с молниеносной быстротой. Нужно помнить, что в те дни богословские споры были предметом горячего интереса не только для церковников и ученых, но и для всего греческого мира: распространялись листовки, на рынках перед толпой произносились провокационные речи, мелом на стенах писались лозунги.

К концу 324 года Константин нашел решение проблемы. Больше не будет синодов или местных епископов; вместо этого будет всеобщий церковный собор, проводимый в Никее и обладающий такой властью, что и Арий, и Александр будут вынуждены принять его решения. Никея тоже могла похвастаться императорским дворцом, и именно в нем с 20 мая по 19 июня прошел собор. На нем присутствовали немногочисленные делегаты с Запада, где разногласия вызывали мало интереса; а вот представители с Востока прибыли в большом количестве – их было около трехсот или даже больше, и многих из них в прошлом преследовали за веру. Константин лично открыл слушания; он выглядел словно посланный Господом ангел с небес благодаря одеянию, которое мерцало и как будто излучало свет, отражало блеск пурпурной мантии и было богато украшено золотом и драгоценными камнями. Когда для него поставили низкое кованое кресло из золота, он не сел в него, пока епископы не подали ему знак садиться. После него расселись по местам и остальные присутствующие.

Богословская часть, которая составляла предмет спора, совершенно не интересовала Константина – с его военным складом ума он не особо вникал в теологические тонкости. Однако он был полон решимости положить конец разногласиям, а потому играл важную роль в последующих дебатах, постоянно убеждая всех в необходимости единства и в пользе компромиссов; как-то раз, стараясь убедить своих слушателей, он даже перешел с латыни на греческий, хотя говорил на нем с запинками. Именно он предложил внести в черновик Символа веры ключевое слово, которое должно было по крайней мере на время решить судьбу Ария и его доктрины. Это было слово homoousios, что означает «тот же по сути», или «единосущный», и описывает связь Сына с Отцом. Включение этого слова в черновик было почти равносильно порицанию арианства, и это многое говорит об умении Константина убеждать: он смог обеспечить принятие этого термина, указав при этом, что его, разумеется, следует трактовать лишь в «его божественном и мистическом смысле»; другими словами, этот термин мог иметь в точности тот смысл, который ему захотят придать. К тому времени, как Константин закончил свою речь, почти все сторонники арианства согласились подписать окончательный документ и лишь двое продолжали возражать. Арий и его оставшиеся сторонники были официально осуждены, его писания преданы анафеме, и их приказано сжечь. Арию запретили возвращаться в Александрию. Однако его изгнание в Иллирию продолжалось недолго: благодаря настойчивым ходатайствам арианских епископов он скоро вернулся в Никомедию, где дальнейшие события доказали, что его бурная карьера ни в коем случае не завершилась.

Для Константина первый Вселенский собор христианской церкви стал триумфом. Ему удалось добиться того, что все важные вопросы почти единодушно решались так, как он того желал. Он организовал великое объединение восточной и западной церквей и установил над ними свое моральное главенство. В общем, ему было с чем себя поздравить. Когда епископы наконец разъехались, каждый из них увозил с собой персональный подарок, который ему вручил сам император. Евсевий говорит, что на них это произвело глубокое впечатление – как и планировал Константин.

В начале января 326 года император отправился в Рим. Римлян глубоко оскорбило его решение отпраздновать двадцатилетие своего правления в Никее, поэтому он согласился повторить празднование в Риме, чтобы загладить нанесенную римлянам обиду и продемонстрировать им, что их не совсем уж игнорируют. В поездке его сопровождали несколько членов семьи: мать Елена, жена, императрица Фауста, сводная сестра Констанция, ее пасынок Лициний и первый сын императора цезарь Крисп. Однако компания эта не была приятной, так как взаимоотношения между входившими в нее людьми были хуже некуда.

Начнем с того, что Елена никогда не забывала, что Фауста – дочь императора Максимиана, приемного отца той самой Феодоры, которая почти сорок лет назад украла у нее мужа, Констанция Хлора. Фауста, в свою очередь, страшно негодовала, что незадолго до этого Константин возвысил свою мать до титула августы, который носила сама Фауста. Констанция вспоминала о муже Лицинии, погибшем меньше двух лет назад, а ее пасынок знал, что у него самого нет никаких надежд прийти к власти и что теперь ему придется стоять в стороне, наблюдая, как Крисп получает те почести, которые в равной степени полагались ему самому. Что касается Криспа, то он уже некоторое время осознавал растущую зависть со стороны отца, вызванную его популярностью среди военных и гражданского населения, причем и те и другие уже превосходили по численности подданных императора. Однако ни одна из этих причин по отдельности не могла бы объяснить цепочку событий, начавшихся в феврале, когда император со свитой прибыл в Сердику. Без всякого предупреждения Криспа и Лициния арестовали, а через несколько дней предали смерти. Вскоре после этого за ними последовала и императрица Фауста, которую судьба настигла в кальдарии [5] купальни, однако нам неизвестно, как именно ее убили – ошпарили кипятком, закололи, или она задохнулась от пара.

К несчастью для репутации Фаусты, по крайней мере четверо древних историков тем или иным образом связывают ее с судьбой ее пасынка, а один, Зосим (писавший, надо признать, в следующем веке), и вовсе приводит новые данные. Он пишет: «Криспа подозревали в том, что у него была любовная связь с приемной матерью Фаустой, и за это его казнили». Если эта теория верна, то существуют три возможности. Первая: Крисп и Фауста и в самом деле были любовниками; но тогда почему их не казнили одновременно? Вторая: Крисп предложил Фаусте любовную связь, которую та в гневе отвергла и сообщила об этом его отцу; но если так, то почему ее саму казнили? Остается третья гипотеза: Крисп не имел никаких притязаний на Фаусту, которая несправедливо обвинила его в этом (возможно, как предполагает Гиббон, она сделала это потому, что Крисп отверг ее заигрывания), а Константин, обнаружив ложность этих обвинений лишь после смерти сына, приказал лишить жизни и ее.

Вести об этих семейных распрях добрались до Рима раньше императора и лишь усилили недоверие, которое уже давно испытывали к нему жители города, в особенности простой народ. Римлян все больше беспокоили сообщения о роскошном новом городе на Босфоре; как республиканцы или, по крайней мере, наследники республиканской традиции они были шокированы видом правителя, который выглядел не как римский император, а как восточный владыка; будучи стойкими приверженцами традиционной религии, они осуждали его отказ от древних богов и принятие презренной христианской веры, которая ассоциировалась у них с уличной чернью и с самыми низами и отбросами римского общества. Они приняли Константина со всеми подобающими церемониями, но не старались скрыть свои истинные чувства; сам император тоже не прилагал никаких усилий по улучшению своей репутации в Вечном городе.

Однако Константин оказался более неутомимым в решимости сделать Рим христианским городом. Он пожертвовал деньги на строительство третьей великой базилики, которая сейчас известна как базилика Святого Павла за городскими стенами (Basilica di San Paolo fuori le mura), посвящена святому Павлу и построена на месте захоронения святого на дороге в Остию, а также еще одной базилики в честь Святых Апостолов на Аппиевой дороге (сейчас это базилика Святого Себастьяна, Basilica di San Sebastiano fuori le mura). Однако самым важным его творением стала базилика, которую он велел построить на Ватиканском холме над тем местом, которое традиционно считают местом упокоения святого Петра.

Несомненно, бурная строительная деятельность Константина в Риме указывает на то, что он рассматривал город как главное вместилище христианской веры после Иерусалима и что он намеревался сделать все возможное, чтобы в архитектурном смысле город был достоин этого величия. В то же время сам он никогда не любил Рим и по возможности не оставался в нем дольше необходимого. Его сердце принадлежало Востоку, и у него было дело в Византии.

Когда Константин впервые увидел Византий, этому городу было почти 1000 лет; примерно в 600 году до н. э. на этом месте уже процветало небольшое поселение с акрополем на высоком месте (сейчас там стоит храм Св. Софии и дворец Топкапы). Когда построенный Константином новый город Константинополь стал центром позднего римского мира, неизбежно возникли истории о сверхъестественных обстоятельствах, сопровождавших его основание: как император лично провел линию будущих стен своим копьем, а когда его спутники выразили удивление по поводу ее длины, он ответил им: «Я буду продолжать, пока мне не прикажет остановиться тот, кто идет впереди меня». Однако на самом деле в то время император просто планировал построить город, который будет носить его имя и служить вечным напоминанием о его величии и славе. Сделать этот город столицей империи его почти наверняка заставил второй визит в Рим, чьим республиканским и языческим традициям явно не было места в его новой христианской империи. В культурном и интеллектуальном смысле Рим все больше утрачивал связь с новым прогрессивным мышлением эллинистического мира. Римские академии и библиотеки больше не могли сравниться с библиотеками и академиями Александрии, Антиохии или Пергама. Такая же тенденция прослеживалась и в сфере экономики. В Риме и на большей части Апеннинского полуострова распространилась малярия, и население сокращалось; несравненно более серьезные экономические ресурсы того, что называлось pars orientalis [6] , были столь притягательны, что ни одно правительство не могло себе позволить их игнорировать.