Чтение онлайн

Другой источник и фактор национального самоутверждения — художественное освоение истории. Исторические сюжеты и для поэзии, а позже и для прозы (это относится к середине века и второй его половине) играли первостепенную роль. Война за независимость пробудила интерес к истокам латиноамериканских наций, их историческим традициям и, конечно, прежде всего к моменту конкисты — испанского завоевания. Как и в создании образа природы, так и в раскрытии исторических тем писатели Латинской Америки находили опору в романтической эстетике. Исключительное богатство историко — культурного наследия Мексики — страны, выросшей на обломках самой развитой индейской цивилизации, объясняет обилие произведений, посвященных доколониальному и колониальному ее периоду. Историческая тема вошла в прозу даже раньше, чем в поэзию. Через год после окончания Войны за независимость — в 1827 г. в г. Филадельфии был опубликован анонимный роман «Хикотенкатл», посвященный одному из драматических событий в истории покорения ацтекской империи. В 30-е годы вышла первая историко — романтическая поэма «Пророчество Гуатемока» Игнасио Родригеса Гальвана. Она посвящена герою антииспанского сопротивления — юному императору ацтеков, замученному Кортесом. Фигура Гуатемока была весьма популярной и в других странах Латинской Америки. Героические черты его характера привлекли колумбийского поэта Фернандеса Мадрида, написавшего одноименную трагедию в 1826 г.; Гертрудис Гомес де Авельянеда, выдающаяся представительница романтической поэзии Кубы, посвятила ему свою поэму «Гуатемоцин» (1846).

Став господствующим художественным направлением в литературе Латинской Америки второй — третьей четверти XIX в., романтизм не был, однако, абсолютно всеохватывающим. В поэзии Мексики романтизм долгое время сосуществовал с классицизмом, традиция которого, получившая развитие в XVIII в., была весьма устойчивой. Убежденным приверженцем классицизма был выдающийся проповедник передовых социальных идей Игнасио Рамирес, прозванный за свой якобинский атеизм «чернокнижником». В Чили, единственной стране, которая добилась относительной стабильности общественной жизни и где сравнительно рано начал складываться капитализм, проза была решительно устремлена к нравоописанию, лишенному романтического пафоса.

В наиболее развернутом виде романтизм предстал в литературе двух стран, находившихся на двух полюсах Латинской Америки, — Кубы и Аргентины. В каждой из них сложилась своя особая историко — социальная ситуация, определившая национальное своеобразие романтизма в этих странах.

Куба — единственная колония Испании в Новом Свете, которая в эпоху освободительного движения не добилась независимости. В значительной степени это было связано с существованием здесь системы рабовладения, на которой зиждилась основная отрасль кубинской экономики — сахарное плантационное хозяйство. Верхушка кубинского общества — плантаторы, более всего страшившиеся восстания негров, предпочли компромисс с колониальной властью. Выключенная из общеамериканского освободительного движения, Куба оказалась в тисках продолжающегося двойного ига — ига метрополии и ига рабовладельчества. Передовых деятелей кубинского общества — Феликса Варелу, Лус — и–Кабальеро, Антонио Сако — преследовали за то, что они подвергали критическому анализу плачевное состояние Кубы. Академия литературы, которую попытались создать кубинские писатели, сразу же перестала существовать из — за сопротивления колониальных властей. Центром литературно — интеллектуальной жизни стал домашний кружок в доме Доминго Дельмонте — и–Апонте (1804–1853). Талантливый просветитель, литературный критик, автор нескольких поэм, Дельмонте был наставником и покровителем многих молодых писателей. Ему, в частности, обязан своим выкупом на волю первый поэт — негр Хуан Франсиско Мансано.

Дельмонте в своих программных заявлениях не был сторонником романтической свободы поэзии («искусство нуждается в дисциплине») и даже осуждал за «безнравственность» лирическую несдержанность Байрона и Гюго. Но его лозунги — «борьба за освобождение родины» и «кубинизация литературы» — совпадали с главным постулатом латиноамериканского романтизма. И именно в этом аспекте и следует прежде всего оценивать продукцию так называемого «золотого века» кубинской романтической поэзии 1830–1840 годов, представленного именами самого Дельмонте, Х. М. Эредиа, Габриэля Консепсьона Вальдеса, Хосе Хасинто Миланеса, Гертрудис Гомес де Авельянеда.

Судьба «острова в цепях» отозвалась в биографии его поэтов: Эредиа был вынужден бежать от преследования властей и жить в эмиграции; Пласидо был казнен по подозрению в участии в заговоре; Дельмонте удалось бежать.

Господствующим мотивом кубинской поэзии стал поэтому призыв к свободе родины:

Потрясен я был глубоко,

Гневом сердце закипело,

Бич хлестал раба жестоко

По его нагому телу.

(Перевод М. Зенкевича)

Этим строкам Дельмонте созвучна клятва поэта Пласидо: «… никогда не подчинюсь тирану, с насилием бороться не устану…»

В «Гимне Изгнанника» Х. М. Эредиа мотив свободы родины нашел наиболее полное и образное воплощение.

Хосе Марию Эредиа (1803–1839) по праву считают «первенцем» испаноязычного романтизма. Он проявил свою одаренность еще в детстве, восьмилетним мальчиком, начав переводить античных поэтов. Художественное открытие зрелого Эредиа в том, что, отказавшись от условностей пейзажной классицистической поэзии, он первым представил образ природы как составную часть своего душевного мира. В «Гимне Изгнанника» воплотился ностальгический оттенок патриотического чувства поэта. Горечь отъединенности, сознание непреодолимой дистанции — вот что определяет лирическую напряженность стихотворения:

Земля — кричит, и мы глядим печально:

У горизонта, там, в безбрежной сини,

Туманный очерк видится вершины…

О сердце, плачь! То край любимый мой…

(Перевод Л. Цывьяна)

У Эредиа образ природы, отражавший душевное смятение, отчаяние и одиночество поэта, не столь живописен, сколь патетичен. Таков он в стихотворении «Ниагара», в котором мощь низвергающихся с вышины водных потоков вызывает в поэте сознание собственного одиночества и острое чувство изгнанничества — «любви лишенный, родины лишенный, я обречен лишь на печаль и стоны». Таков он и в стихотворении «На теокалли в Чоллула», поражающем глубиной и мрачностью раздумья юного поэта над преходящестью времени и краткостью человеческого существования.

Лирика Эредиа отразила духовную перенапряженность поэтической личности, разделившей трагическую участь родины. Человек выдающегося интеллекта и образованности, Эредиа был хорошо знаком с произведениями европейских писателей и мыслителей; он занимался переводами, литературной критикой.

Прямо противоположен ему был другой яркий представитель «золотого века» кубинского романтизма, Габриэль Консепсьон Вальдес, бездомный плебей — самоучка, известный под именем Пласидо (1809–1844). Это был типичный народный импровизатор, стихи которого обладали великолепной пластической образностью. Для Эредиа поэзия была средством выразить свой внутренний мир, мысли о противоречивости бытия, Пласидо же был движим потребностью воспеть окружающий быт во всей его обыденности, непосредственности, с радостями и печалью. Интонация Эредиа — пылкая, страстная; интонация Пласидо — мягкая, приглушенная. Естественная общность их поэтических устремлений обнаруживается, когда оба рисуют природу родного острова, прославляют борьбу за его свободу. Пласидо широко использовал формы народной поэзии — романсов, летрилий, а также сатир и басен. В форме романса, например, написано одно из его самых известных стихотворений «Хикотенкатл», воспевшее вождя индейского сопротивления в Мексике. В момент, когда испанские власти свирепствовали, подавляя мятежные настроения, Пласидо напоминал о давнем предке соседней нации, не покорившемся конкистадорам. Сам он также погиб насильственной смертью, будучи обвинен в антиправительственном заговоре.

История Кубы сложилась так, что лишь в 80-е годы XIX в. на острове было отменено рабство, а за два года до наступления нашего века было ликвидировано испанское иго. Тридцать лет продолжалась освободительная война, питавшая патриотическую лирику. Эпоха кубинского романтизма растянулась, таким образом, более чем на пять десятилетий, притом первое «золотое» десятилетие дало наиболее яркие и самобытные плоды.

Характерным образцом романтической костумбристской прозы Кубы той поры был роман (первая часть вышла в 1839 г.) «Сесилия Вальдес» Сирило Вильяверде (1812–1894). Главный сюжетный стержень — трагическая любовь юной красавицы — мулатки, «бронзовой мадонны», и сына процветающего коммерсанта. Роман пронизан пламенным протестом против дискриминации темнокожего населения страны, против расистских предрассудков. Через четыре десятилетия увидит свет вторая часть романа «Сесилия Вальдес» — самое яростное аболиционистское произведение на Кубе.

Аболиционистским духом исполнено было и еще одно характерное произведение эпохи кубинского романтизма, принадлежащее перу выдающейся поэтессы Гертрудис Гомес де Авельянеда (1814–1875), — роман «Саб» (1844). Его герой — негр — наделен чертами исключительного благородства и мужества. Сын дискриминируемой, угнетенной расы представлен в ореоле красоты и подвижничества. Его трагическая любовь к белой женщине и трагический конец содержат в себе непримиримое осуждение позорной системы кубинского рабства.

Аргентина — другой очаг романтизма Латинской Америки; здесь он предстал в цельном комплексе, охватив поэтическое, прозаическое, философское, эстетическое творчество первых представителей национальной культуры.

Признанным вождем аргентинских романтиков был поэт и философ Эстебан Эчеверриа (1805–1851). Пропагандист передовой европейской социальной и художественной мысли, он видел в ней важнейшую опору для созидания национальной культуры. «Америка должна заимствовать все то, что может содействовать удовлетворению ее потребностей; чтобы познать саму себя и освещать себе дорогу, она должна идти с факелом человеческого разума». Эту мысль Эчеверриа впервые высказал в знаменитой речи «Символические слова», произнесенной при открытии общества «Молодая Аргентина» в 1837 г., а затем увидевшей свет в расширенном виде в трактате «Социалистическое учение» (1846). Тогда же появился и дополняющий его труд Эчеверриа «Ретроспективный взгляд на движение интеллигенции Ла — Платы с 1837 года». Опиравшиеся на идеи французского утопического социализма, оба эти произведения анализировали специфику исторической судьбы американских колоний Испании, в частности Аргентины. В те же годы критик Хуан Мария Гутьеррес формулирует задачи и цели рождающейся аргентинской литературы. Эчеверриа также публикует ряд статей по проблемам эстетики.