Чтение онлайн

Я, Борис Савинков, бывший комиссар 7-й армии, и мой помощник Влад. Гобечиа привели 7-ю армию в состояние, которое дало возможность наступать. Герои пали в бою, и армия, увлеченная ими, сражалась доблестно. А теперь их нет, и она бежит. Как я отвечу за пролитую кровь, если не потребую, чтобы немедленно были введены с железной решимостью в армии порядок и дисциплина, которые бы не позволили малодушным безнаказанно, по своей воле, оставлять позиции, открывать фронт, губить этим целые части и товарищей, верных долгу, покрывая незабываемым срамом революцию и страну? Выбора не дано: смертная казнь тем, кто отказывается рисковать своей жизнью для родины за землю и волю.

Я, Максимилиан Филоненко, комиссар 8-й армии. Удача сопутствовала мне. Ни разу не применив насилия, я был счастлив словом и нравственным воздействием преодолеть все колебания и нерешимость и двинуть войска в победный бой... Но теперь, что я скажу доблестной армии, когда она вынуждена отступать, оставляя поля, обагренные кровью лучших ее солдат, потому что справа обнажают ее фланг, бегут без оглядки трусы и предатели? Я могу заявить одно: смертная казнь изменникам. Тогда только будет дан залог того, что не даром, за землю и волю, пролилась священная кровь».

Таким образом, в кругах непосредственных исполнителей воли Советов солдатских, рабочих и крестьянских депутатов, пытавшихся водворить в армии особую «революционную» дисциплину, зрели мысли, явившиеся затем источником длительного конфликта. Эти же круги выдвинули на роль исполнителя новых задач и то лицо, которое скоро стало знаменем и символом конфликта.

Пришедшие в середине июля более подробные сведения нарисовали картину ужасающей катастрофы, по характеру своему беспримерной в летописях военной истории. Неприятель задумал частичный удар, чтобы отвлечь наши силы от прорыва, произведенного нами у Станиславова между 18 и 28 июня. Он пустил в ход 5 июля только две германские дивизии (223-ю и 197-ю) и одну сводную австро-венгерскую (33-ю). Мы ввели в дело целых 12 дивизий, то есть были раз в пять сильнее. Но самовольный уход 607-го полка гренадерской дивизии с позиции, отказ или опоздание резервных полков, назначенных для покрытия образовавшегося пробела, побудили немцев спешно бросить в прорыв собранные поблизости подкрепления. 6 июля против нас действовали уже 5 дивизий — 3 германские и 2 австрийские, а 7 июля подошли еще более значительные резервы. Небольшой прорыв, верст в 18 ширины при 8 верстах самое большее глубины, уже к вечеру 7 июля достиг ширины верст в сорок при глубине более 20 верст. Неожиданно подверглась опасности наша первоклассная база Тарнополь с громадным количеством запасенных здесь снарядов и продовольствия стоимостью до 3 миллиардов. При полной невозможности в два дня эвакуировать население и запасы город представлял ужасающую картину. Банды дезертиров бросились грабить магазины и частные квартиры, совершая возмутительные насилия над мирными обывателями. Десятки тысяч телег, автомобилей и повозок запрудили улицы города; живая обозная лавина двигалась на восток от города по Тарнопольскому шоссе. Ударный батальон юнкеров и казаки на время водворили порядок в городе и на вокзале, но с их уходом грабежи, насилия и убийства еще более усилились. Отход XI армии, в районе которой совершился прорыв, поставил в крайне трудное положение 7-ю армию генерала Селивачева, которую австро-германские войска, быстро переправившись через Серет, прижали к Днестру, отрезая ей отступление на восток. Идя на юг, эта армия попадала на линию отступления бывшей Корниловской армии, окруженной с правого фланга и вынужденной спешно ликвидировать все свои приобретения в Карпатах. Проход армии через Калуш и Станиславов также ознаменовался ужасающими бесчинствами и преступлениями озверевшей солдатской толпы. «Еще недавно, — писал корреспондент «Русского слова», — я был свидетелем того стихийного энтузиазма, с каким революционные войска бросались на вражеские укрепления, сметая на своем пути все преграды. И нет слов, которыми можно было бы выразить охватившее нас тогда чувство бурной радости. Мы все... поздравляли друг друга со слезами на глазах, с чудесным воскресением обновленной русской армии. Увы! Сладкий сон был кратковременным. Прошел первый порыв, под неприятельскими пулями и снарядами погибли лучшие, честные борцы за свободу и родину, гидра разложения, посеянного германскими наемниками — большевиками и просто негодяями, дрожащими за свою шкуру, вновь подняла голову. Одного одушевления для победы оказалось слишком мало. Сказалось отсутствие дисциплины, а следовательно, и стойкости, и нам пришлось почти без боя отдать назад противнику все то, что было добыто ценой тысяч погибших героев».

Катастрофа распространилась вскоре с Юго-Западного фронта на Западный, где после месячных усилий удалось было побудить отборные воинские части перейти в наступление. Картина была здесь совершенно та же. Громадное неравенство сил в нашу пользу, обещавшее нам легкую победу. «Никогда еще мне не приходилось драться при таком перевесе в числе штыков и материальных средств, — писал генерал Деникин. — Никогда еще обстановка не сулила таких блестящих перспектив. На 19-верстном фронте у меня было 184 батальона против 29 вражеских; 900 орудий против 300 немецких; 138 батальонов были введены в бой против перволинейных 17 немецких, и все пошло прахом». Первые впечатления и здесь иногда были такие же радужные, как в Галиции. Вот донесение командира 1-го Сибирского корпуса: «Все данные для успешного выполнения наступательной операции были налицо... Успех, крупный успех был достигнут, да еще сравнительно с незначительными потерями с нашей стороны. Прорваны и заняты три линии укреплений; впереди оставались лишь оборонительные узлы, и бой мог скоро принять полевой характер; подавлена неприятельская артиллерия, взято в плен свыше 1300 германцев и захвачено много пулеметов и всякой добычи. Кроме того, врагу нанесены потери убитыми и ранеными от артиллерийского огня, и можно с уверенностью сказать, что стоявшие против корпуса части временно выведены из строя... Всего на фронте корпуса редким огнем стреляли три-четыре неприятельские батареи и изредка три-четыре пулемета. Ружейные выстрелы были одиночные»... «Но пришла ночь... тотчас стали поступать ко мне тревожные заявления начальников боевых участков о массовом — толпами и целыми ротами — уходе солдат с неатакованной первой линии. Некоторые из них доносили, что в полках боевая линия занята лишь командиром полка со своим штабом и несколькими солдатами». Операция была окончательно и безнадежно сорвана. «Пережив, таким образом, в один и тот же день и радость победы, достигнутой при условиях неблагоприятного боевого настроения солдат, и весь ужас добровольного срыва солдатской массой плодов этой победы, нужной родине, как вода и воздух, я понял, что мы, начальники, бессильны изменить стихийную психологию солдатской массы, — и горько, горько и долго рыдал».

Корнилов и Савинков. Смертная казнь и совещание в Ставке 16 июля. Слезами, как словами, нельзя было «изменить психологию солдатской массы». Тут нужны были люди из другого металла. И не случайно в этот момент на фоне общего развала выдвигаются две фигуры — генерала и комиссара, Корнилова и Савинкова. С двух полюсов политической жизни, автор романа «Конь Бледный», еще подписывавший свои военные корреспонденции псевдонимом Ропшина, и маньчжурский герой, совершивший изумительный побег из германского плена, сходятся в общем волевом импульсе. Позволяю себе огласить рассказ о первой встрече комиссара и генерала, переданный мне самим Савинковым и характеризующий обоих. «Генерал, — говорил Савинков Корнилову, — я знаю, что, если сложатся обстоятельства, при которых вы должны будете меня расстрелять, вы меня расстреляете». Потом после паузы он прибавил: «Но если условия сложатся так, что мне придется вас расстрелять, я это тоже сделаю». Таково было начало странного и недолгого союза, вызванного чрезвычайными обстоятельствами.

В 7 часов вечера 7 июля генерал Корнилов принял командование всем Юго-Западным фронтом. Его первым делом как главнокомандующего была телеграмма Временному правительству следующего содержания (от того же 7 июля): «Армия обезумевших темных людей, не ограждавшихся властью от систематического развращения и разложения, потерявших чувство человеческого достоинства, бежит. На полях, которых нельзя назвать полями сражений, царят сплошной ужас, позор и срам, которых русская армия еще не знала с самого начала своего существования. Это бедствие может быть прекращено, и этот стыд или будет снят революционным правительством, или, если оно не сумеет этого сделать, неизбежным ходом истории будут выдвинуты другие люди, которые, сняв бесчестие, вместе с тем уничтожат завоевания революции и потому тоже не смогут дать счастье стране. Выбора нет: революционная власть должна стать на путь определенный и твердый. Лишь в этом спасение родины и свободы. Я, генерал Корнилов, вся жизнь которого от первого дня сознательного существования доныне проходит в беззаветном служении родине, заявляю, что отечество гибнет, и потому, хотя и не спрошенный, требую немедленного прекращения наступления на всех фронтах в целях сохранения и спасения армии для ее реорганизации на началах строгой дисциплины и дабы не пожертвовать жизнью немногих героев, имеющих право увидеть лучшие дни. Необходимо немедленно в качестве меры временной, исключительной, вызываемой безвыходностью создавшегося положения, введение смертной казни и учреждение полевых судов на театре военных действий. Не следует заблуждаться: меры кротости правительственной, расшатывая в армии дисциплину, стихийно вызывают беспорядочную жестокость ничем не сдержанных масс, и стихия эта проявляется в буйствах, насилиях, грабежах, убийствах. Не следует заблуждаться: смерть не только от вражеской пули, но и от руки своих же братьев непрестанно летает над армией. Смертная казнь спасет многие невинные жизни ценой гибели немногих изменников, предателей и трусов. Я заявляю, что, занимая высокоответственный пост, я никогда в жизни не соглашусь быть одним из орудий гибели родины. Довольно. Я заявляю, что если правительство не утвердит предлагаемых мною мер и тем лишит меня единственного средства спасти армию и использовать ее по действительному назначению — защиты родины и свободы, то я, генерал Корнилов, самовольно слагаю с себя полномочия главнокомандующего». На этой выразительной телеграмме стояла знаменательная приписка комиссара Юго-Западного фронта Бориса Савинкова: «Я, со своей стороны, вполне разделяю мнение генерала Корнилова и поддерживаю высказанное им от слова до слова» [19] .

Таким образом, первое же выступление Корнилова со своего рода политическим манифестом сразу очертило и его личность, и его тактику. Корнилов 7 июля тот же, что и Корнилов 27 августа: решительный, не признающий никаких юридических тонкостей и прямо идущий к цели, которую раз признал правильной. Этот документ рисует также и круг влияний, которым подчинился Корнилов, не столько при выборе цели — этот выбор, конечно, должен был быть ему подсказан верным глазом солдата, сколько при ее формулировке и при выборе средств для ее осуществления. Одно из этих влияний, открытое, характеризуется именем Савинкова. За Савинковым стоял другой комиссар нового типа, более неустойчивый и импульсивный Филоненко. Иного рода влияние, скрытое, но еще более сильное, принадлежало некоему Завойко, который импонировал Корнилову своим несомненным умом и своими сомнительными финансовыми связями. В скромной роли «ординарца» Корнилова он сумел быстро овладеть его доверием и сделаться для него необходимым советником. По признанию самого Корнилова, он употреблял Завойко для составления своих заявлений, когда «требовался особенно сильный художественный стиль» [20] . Корнилов не договаривает только, что влияние Завойко распространялось не на один «стиль», но и на само содержание политических документов, выпускавшихся Корниловым. Завойко сделался, таким образом, буквально «правой рукой» Корнилова. Он дополнял недостававшие Корнилову свойства. Его перу, вероятно, принадлежит и только что приведенная телеграмма, как и многие последующие. Нужно сделать только одну оговорку. Разумеется, мысли, развиваемые в этих телеграммах, не принадлежали исключительно ни генералу Корнилову, ни Завойко. Они составляли общее достояние военной среды, имевшей возможность близко наблюдать факты и подготовленной самой своей профессией к правильному пониманию их значения и к выбору надлежащих средств, чтобы с ними бороться. Политикам оставалось воспользоваться плодами этой военной экспертизы для скорейшего проведения в жизнь неотложных мер, ими рекомендованных.

В 11 часов утра следующего дня, 8 июля, Корнилов послал верховному главнокомандующему генералу Брусилову сообщение об условиях, при которых совершился прорыв, вместе со своим заключением: «Нахожу безусловно необходимым обращение Временного правительства и Совета с вполне откровенным и прямым заявлением о применении исключительных мер, включительно до введения смертной казни на театре военных действий, иначе вся ответственность падет на тех, которые словами думают править на тех полях, где царят смерть и позор, предательство, малодушие и себялюбие». Копии этой телеграммы были переданы кн. Львову, Керенскому и Савинкову. В свою очередь Брусилов телеграфировал правительству: «Всемерно поддерживаю генерала Корнилова и для спасения России и свободы считаю безусловно необходимым немедленное проведение в жизнь мер, просимых генералом Корниловым».

Генерал Корнилов, впрочем, не дожидался ответа. Одновременно с телеграммой Брусилову, то есть утром 8 июля, он телеграфировал всем командующим армиями и комиссарам следующий приказ: «Самовольный отход частей с позиций считаю равносильным измене и предательству. Поэтому категорически требую, чтобы все строевые начальники в таких случаях, не колеблясь, применяли против изменников огонь пулеметов и артиллерии. Всю ответственность за жертвы принимаю на себя. Бездействия же и колебания со стороны начальников буду считать неисполнением ими служебного долга и буду таковых немедленно отрешать от командования и предавать суду».

Наконец, в 8 часов вечера 9 июля в действующей армии был получен ответ Керенского. Новый министр-председатель подтверждал распоряжения Корнилова о немедленном приведении к повиновению, не стесняясь применением оружия, как целых войсковых частей, так и отдельных чинов, виновных в неисполнении боевых приказов, в призыве или агитации с той же целью. В ответе Керенского указывалось также на недопустимость вмешательства комитетов в распоряжения командного состава, как боевые, так и по подготовке войск, а также в вопросы, касающиеся смены и назначения командного состава (один из спорных пунктов «декларации прав солдата»). Распоряжение Керенского было немедленно передано всем частям с разъяснением, согласно его тексту, что мера эта должна приводиться в исполнение, ибо проявление слабости в настоящий момент ведет к гибели России и революции. Чего это стоило и к чему вело неожиданное проявление силы среди обстановки, созданной слабостью, показала судьба начальника штаба одной дивизии, полковника Хольда, убитого солдатами во время усмирения дивизии, позорно покинувшей позиции 9 июля в момент подготовки контрударного маневра. В ряде других случаев, однако же, отмечалось оздоровляющее действие строгих мер, применение которых началось по согласию с комиссарами еще до формального их разрешения.

В «историческом заседании» в Зимнем дворце (21 июля) Савинков с иронией отметил, в чем сказался отклик «революционной демократии» на катастрофу, причины которой лежали в ее собственной деятельности... «С тревогой, надеждой, упованием ждали в армии конкретных мер со стороны правительства и Советов после прорыва фронта. Но вместо этих мер армия получила лишь 5 воззваний и 60 агитаторов» [21] .

«Пять воззваний» (к солдатам, к гражданам, к рабочим, к Советам депутатов и к комитетам армии и фронта), принятых исполнительными комитетами в ночь на 10 июля, действительно объявляли, что Советы облекли правительство «неограниченной властью» и нарекли его правительством «спасения революции» (см. выше), что оно должно «суровой рукой... водворить порядок и дисциплину», что «необходимо быстрое, немедленное восстановление военной мощи нашей армии», что «кто ослушается приказов Временного правительства в бою, тот изменник, а прощения изменникам и трусам не будет». Но все эти непривычные слова, бессильные, как и произносившее их учреждение, тонули среди обычных призывов — объединиться всем вокруг органов революционной демократии, идти «всем в ряды социалистических партий», бороться с... «темными силами» контрреволюции, «подкапывающейся под органы революционной демократии» и т. д., вплоть до циммервальдского призыва к «зарубежным братьям» «поспешить на помощь российской революции» и «удесятерить усилия, чтобы заставить свои правительства согласиться на справедливые условия мира, объявленные революционной демократией России».