Чтение онлайн

Пожалуй, решающим доказательством влияния Андреи Дворкин на американское общество стало решение суда в пользу женщины, которая, скорее всего, в жизни не слышала ни о какой Дворкин, — иммигрантки из Эквадора по имени Лорена Боббит, которая подвергалась жесточайшим сексуальным издевательствам от собственного мужа. Ее объяснение причин случившегося читается как цитата из автобиографического произведения Дворкин. За несколько секунд до того, как 23 июня 1993 года Боббит встала ночью с постели и пошла на кухню (вскоре после того, как пьяный муж силой овладел ею), где она увидела рядом с раковиной новый острый нож, — всего за несколько секунд до этого у нее в голове пронеслось столько всего… «Я помню много вещей… — сказала Боббит на своем плохом английском, выступая перед судом присяжных, —

И когда все это вихрем пронеслось у нее в голове, свидетельствовала Лорена Боббит, она вернулась из кухни в спальню, где спал ее муж Джон, отвернула одеяло и отрезала ему пенис.

При личной встрече с Андреей Дворкин складывается впечатление, что если она когда и собиралась кем-то стать, то точно не… Андреей Дворкин. «Когда я впервые услышала о феминизме, он показался мне нелепым. Он было недостаточно политическим», — сказала она мне в небольшой кофейне неподалеку от ее дома в Бруклине. На ней были синий свитер и рабочий комбинезон. Говорила она медленно, едва слышно. «Я росла в Кэмдене, в штате Нью-Джерси, в очень политизированной семье. Мой отец был школьным учителем, почтовым работником и профсоюзным деятелем. Мать участвовала в демонстрациях за право женщин пользоваться противозачаточными средствами — еще в те годы, когда аборты были противозаконны. Феминизм казался мне тогда бессмысленным занятием. Я думала: «Да это просто тетки, которые не понимают, что такое секс». Поймите, что до 1972 года я была совсем не та, что сейчас. Я обожала Нормана Мейлера. Я хотела быть Генри Миллером. Кругом говорили: «Да они плюют на женщин!» На что я отвечала; «Но это такие писатели!» Я воспринимала секс совсем как они. Понадобилось много времени, чтобы я поняла: то, что для них хорошо, для меня плохо».

Дворкин начала осознавать это, лишь когда она уже уехала от родных. В 1964 году она поступила в колледж Беннингтон в Вермонте, славившийся своим высоким академическим уровнем и богемным образом жизни. Расписание занятий было составлено так, что зимой студенты должны были по девять недель работать за пределами университетского городка. Дворкин отправилась в Ист-Виллидж на Манхэттене, где иногда, когда ей было совсем не на что жить, занималась сексом за деньги. Зимой 1965 года ее арестовали недалеко от здания ООН за участие в демонстрации протеста против войны во Вьетнаме. В Женском центре предварительного заключения, рассказывает Дворкин, два врача подвергли ее гинекологическому осмотру, во время которого порвали ей стальным расширителем стенки влагалища, а после спокойно ушли, хотя у нее началось сильное кровотечение. Пережив психологическую травму, Дворкин бросила учебу и уехала в Грецию, но вскоре вернулась в Нью-Йорк, где опять оказалась бездомной и голодной и была вынуждена зарабатывать на жизнь чем попало.

«Я переспала с сотнями мужчин. Я представляла себя Генри Миллером, типа того что «да плевала я на вашу буржуазную культуру — что хочу, то и делаю!»». В 1968 году Дворкин переехала в Амстердам и стала членом сексуальной общины под названием Suck («Соси»). Большинство ее участников вели активную политическую работу в США, но были там и голландцы, и англичане, и австралийцы. Среди последних была и будущая знаменитость Жермен Грир. «Suck» — так называлась малоформатная газета общины, которая пестрела изображениями женщин, сосущих пенисы мужчин, и мужчин, прильнувших лицами к влагалищам своих партнерш. Поначалу Дворкин была в восторге от такой раскованной обстановки. Однако потом то, что казалось таким вдохновляющим, стало зловещим. «Там заставляли позировать для фотографий. Мужчины в этой группе говорили: «Вот наша следующая баррикада — после борьбы за гражданские права и против войны во Вьетнаме». Помню, как мы были у кого-то дома, а кругом, в том числе на кухонном столе, были фотографии Жермен в голом виде. Меня не оскорбляет нагота. Просто я терпеть не могу, когда меня заставляют».

В 1971 году Дворкин вышла замуж за голландца, который был на несколько лет моложе ее. Это был союз противоположностей. «Он был еще девственником. А я уже переспала с сотнями мужчин. «Отлично, я сама его всему научу», — решила я тогда. Поначалу все и в самом деле было как нельзя лучше…» Однако секс, как Андреа вскоре поняла, пробудил в ее муже жестокость. «По-моему, мужчины начинают презирать женщин, когда проникают в их тело. Динамика секса такова, что для мужчин это акт обладания. Мой муж вообще считал, что мое влагалище — это его собственность».

«На мой взгляд, утверждение, что мужчины предрасположены к насилию во время секса, скорее верно, чем неверно. На мой взгляд, скорее верно, чем неверно, что женщины воспринимают пенис как нечто захватническое. Я вовсе не хочу сказать, что всякая эрекция порочна. Все зависит от того, что мужчина с ней делает. Я вовсе не на стороне Лорены Боббит, но я ее понимаю. Большинство мужчин хотят лишь одного — найти дырку, чтобы воткнуть в нее свой пенис, и их вовсе не интересует, хочет ли ее обладательница, чтобы в нее что-то втыкали или нет. В этом у нас и была проблема с мужем, который принялся избивать меня, стоило мне ему однажды отказать.

Я пряталась от него месяцами. А потом он находил меня и избивал до полусмерти. И единственные, кто пришел мне на помощь, кто помог мне в Амстердаме, были феминисты, как они себя называли. Только они не сказали мне: «Муж не стал бы тебя бить, если бы тебе это не нравилось». Одна из этих феминисток дала мне книгу под названием «Сексуальная политика». До этого я считала, что угнетение — это политика апартеида в Южной Африке или присутствие Америки во Вьетнаме. Но после нее многое прояснилось. Тогда я дала клятву, которую храню до сих пор: что сделаю все, что в моих силах, ради освобождения женщин. И буду использовать все, что я знаю. А знаю я, какие бывают мужчины. И я знаю, что такое половой акт. И еще я знаю, каково это, когда тебя избивает мужчина, переполняемый тестостероном и одержимый собственным пенисом».

Общаясь с Андреей Дворкин [214] , невозможно не оказаться под огромным впечатлением от ее личности; ее ума, искренности и удивительной человеческой мягкости. Но потом начинаешь задаваться вопросом; действительно ли ей известно то, что, как ей кажется, она знает на собственном опыте? Неужели в человеческом пенисе в самом деле есть что-то патологическое? Можно ли измерять этим органом склонность человека к агрессивному, антиобщественному поведению? Существует ли какая-то физиологическая разница между пенисом сексуального преступника и пенисом обычного мужчины? Одинаково ли они реагируют на один и тот же стимул? Можно ли каким-то образом «перепрограммировать» пенис насильника? А если между пенисами нет никакой разницы, означает ли это, что все мужчины — потенциальные насильники? Пока Андреа Дворкин писала свои тексты, ученые проводили не менее спорные эксперименты, пытаясь ответить на вопросы, которыми задавалась и она сама.

Эти поиски начались с изобретения устройства, которое прозвали «детектором лжи пениса». По-научному оно называется «пенильный плетизмограф», причем второе слово состоит из двух греческих слов: «плетизмос», что значит «увеличение», и «графос», что значит «писать». Изобрел же его Курт Фройнд (1914–1996), психиатр из Чехословакии, который представил свое изобретение англоговорящей научной общественности в 1965 году [215] .

«Наличие объективной методики определения объектов, вызывающих у мужчин сексуальное возбуждение, — это важнейшее достижение, которое может быть использовано как средство диагностики в различных исследованиях, — писал Фройнд в «Журнале экспериментального анализа поведения». — Моя методика основана на измерении изменений объема гениталий во время просмотра пациентом потенциально эротических объектов, которые он видит на экране… фотографий обнаженных мужчин, женщин и детей обоего пола». С помощью этих измерений Фройнд пытался обнаружить отклонения в мужской сексуальности.

Его устройство выглядело как стеклянная трубка в форме огромного презерватива, которая устанавливалась на неэрегированный член испытуемого, после чего воздух внутри трубки изолировали с помощью резинового манжета и некоей «контргайки» (как бы зловеще это ни звучало). Устройство соединяли электрическими проводами с прибором, который мог измерять изменения объема воздуха внутри «стеклянного презерватива». Само исследование проводилось так: объект исследования подсоединяли к пенильному плетизмографу, предъявляли ему откровенные изображения или давали соответствующее чтиво, а после того, как его организм отзывался на стимуляцию, измеряли вытесненный объем воздуха. «У твердого члена нет совести», — писал когда-то Норман Мейлер. Доктор Фройнд говорил, что Мейлер даже не догадывался, насколько он был близок к истине.

А все потому, что у педофила, скорее всего, есть совесть — во всяком случае, ему хватает совести отрицать свою педофилию. Как сказал один психиатр в некрологе в газете «Нью-Йорк таймс» на смерть Фройнда в 1996 году: «Проблема [которую пытался разрешить пенильный плетизмограф] состоит в том, что никто не говорит всей правды. Если кого-то обвиняют в приставании к ребенку, у него нет никакой мотивации, чтобы признаться: да, я приставал. И вообще мне больше нравятся дети, чем взрослые»». Подобно Джорджу Вашингтону [216] пенис не умеет лгать. (Или все же умеет?)