История зарубежной журналистики. У истоков журналистики
Шрифт:
Известный швейцарский журналист Жан Виллен рассмотрел в Геродоте отца не только истории, но и современного репортажа, «ибо для него “историчное” большей частью имело значение… лишь постольку, поскольку оно могло способствовать лучшему пониманию времени, в котором он жил, для которого он писал и которое к тому же было столь увлекательным, волнующим и исторически великим. Его внимание привлекала к себе современность, подвижная, каждый день приносившая неслыханные новости, ошеломлявшая событиями и открытиями. Её-то Геродот и стремился исследовать, дописать, сделать понятной. И не случайно, когда дело касалось его текстов, он с особой силой подчёркивал свою роль очевидца, он всегда и неизменно всем своим авторитетом подтверждал достоверность положений и событий, им излагаемых» [11, с. 75].
И всё же Геродот являлся представителем архаической традиции греческой историографии, «рационализм его не идёт дальше скептического отношения к некоторым грубым представлениям народной веры… Он верит в сны и оракулы. Божественное возмездие за неправду и “чрезмерность”, зависть богов к человеческому счастью – всё это представляется Геродоту реальными силами истории» [49, с. 75]. Кроме того, его история достаточно полифонична: в своём повествовании он уделяет довольно много внимания вопросам географии, этнографии, культуры и даже менталитета описываемых народов.
Полной противоположностью Геродоту во многих отношениях выступает его младший современник Фукидид. В отличие от предшественников, писавших преимущественно о прошлом, его побудило взяться за перо осознание исторической значимости не прошлых, а современных ему событий: «Приступил же он к своему труду тотчас после начала военных действий, предвидя, что война эта будет важной и наиболее достопримечательной из всех, бывших дотоле» [54, с. 5]. При этом Фукидидом движет нечто большее, чем стремление сохранить для потомков «великие и удивления достойные деяния», как в случае с Геродотом; он уверен, что написанное им может оказаться полезным тому, «кто захочет исследовать… возможность будущих событий (могущих когда-нибудь повториться по свойству человеческой природы в том же или сходном виде)» [там же, с. 14].
Если Геродот считал своим долгом «передавать все, что рассказывают», включая то, чему сам он верить не собирался [13, VII, 152], то Фукидид руководствовался прямо противоположной установкой: «Что же касается событий этой войны, то я поставил себе задачу описывать их, получая сведения не путём расспросов первого встречного и не по личному усмотрению, но изображать, с одной стороны, лишь те события, при которых мне самому довелось присутствовать, а с другой – разбирать сообщения других со всей возможной точностью» [54, с. 13].
В случае с Фукидидом это не просто декларация. «В 430 г. до и. э. Афины поразила эпидемия чумы, унёсшая десятую часть населения и оказавшаяся одним из главных факторов их окончательного поражения в войне, – пишет К. Уиндшул. – Описание симптомов болезни у Фукидида является настолько точным, что на их основании современные медики могут диагностировать её как лёгочную или бубонную чуму… Это является свидетельством очевидца, и, на мой взгляд, вне всяких сомнений это журналистика» [133, р. 53] [11]
11
Справедливости ради следует заметить, что несколько иного принципа Фукидид придерживался в отношении речей, составляющих, по подсчётам комментаторов, от 20 до 30 % его труда: «Что до речей (как произнесённых перед войной, так и во время её), то в точности запомнить и воспроизвести их смысл было невозможно – ни тех, которые мне пришлось самому слышать, ни тех, о которых мне передавали другие. Но то, что, по-моему, каждый оратор мог бы сказать самого подходящего по данному вопросу (причём я, насколько возможно ближе, придерживаюсь общего смысла действительно произнесённых речей), это я и заставил их говорить в моей истории» [54, с. 13].
Конец ознакомительного фрагмента.