Чтение онлайн

После этого свидания поверенный Людовика XVI уехал в Женеву. Император, король Прусский, главные принцы Конфедерации, министры, генералы, герцог Брауншвейгский — все отправились в Майнц. Окончательные решения там принимались под влиянием эмигрантов. Договорились вступить в единоборство с революцией, которая только обретала больше сил после каждой сделанной ей уступки. Забыли и мольбы Людовика XVI, и предостережения Малле-Дюпана. План кампании был начертан.

Высшее руководство военными действиями в Бельгии принадлежало императору, герцог Саксен-Тешенский командовал там его армией: пятнадцать тысяч человек прикрывали правое крыло пруссаков и собирались соединиться с ними у Лонгви. Двадцать тысяч человек из армии императора под началом принца Гогенлоэ должны были прикрыть левый фланг пруссаков и совершать военные операции на Ландау, Саарлуи, Тионвиль. Третий корпус под началом принца Эстергази, подкрепленный пятью тысячами эмигрантов, которых вел принц Конде, угрожал границам от Швейцарии до Филипсбурга. Король Сардинский обязался поставить свою армию на Варе и Изере. После этих распоряжений решили отвечать на угрозы угрозами и опубликовать от имени генералиссимуса герцога Брауншвейгского манифест, который не оставлял бы французам другого исхода, кроме подчинения.

Маркиз де Лимон, бывший интендант герцога Орлеанского, сначала рьяный революционер, подобно своему господину, а потом эмигрант и непримиримый роялист, написал манифест и вручил его императору. Последний передал манифест на одобрение королю Прусскому, который возложил его опубликование на герцога Брауншвейгского. Герцог возроптал и просил полномочий смягчить некоторые выражения. Ему позволили это сделать, но маркиз де Лимон, опираясь на партию принцев, затем восстановил прежний текст. Герцог пришел в негодование и разорвал манифест. Прокламация тем не менее появилась в свете со всеми оскорблениями и угрозами в адрес французской нации. Император и король Прусский, узнав о тайной слабости герцога Брауншвейгского к Франции и о предложении ему короны, переложили ответственность за текст прокламации на него.

Этот высокомерный вызов королей свободе угрожал смертью любому национальному гвардейцу, который, защищая независимость своего отечества, будет взят с оружием в руках; а в случае малейшего оскорбления со стороны фракций в адрес короля — и вовсе клялись стереть Париж с лица земли.

В совете министров продолжали царить раздоры. Дюмурье обвинял военного министра Сервана в том, что он повинуется внушениям госпожи Ролан с готовностью, более похожей на любовь, чем на обыкновенное угождение, и что это именно он испортил весь план вторжения в Бельгию. Друзья госпожи Ролан, со своей стороны, грозили Дюмурье внушить Собранию, чтобы оно потребовало от него отчета в шести миллионах на секретные расходы: Гюаде и Верньо уже подготовили проект декрета с требованием публичного отчета. Дюмурье, который с помощью этого золота приобрел себе друзей и сторонников между якобинцами и фельянами, возмутился таким подозрением и решительно предложил свою отставку. При этом известии большинство членов Собрания отправились к оскорбленному министру и заклинали его не покидать своего поста. Он согласился, но с тем условием, что распоряжение фондами останется исключительно на его совести. Жирондисты согласились.

Народ рукоплескал Дюмурье по выходе его из Собрания. Эти рукоплескания прискорбно отзывались на совещаниях госпожи Ролан: она хотела бы сама безраздельно пользоваться народной благосклонностью — для своего мужа и своей партии. Ролан и его жирондистские товарищи Серван и Клавьер усилили свои старания, увеличили давление на короля, удвоили доносы. Льстить Собранию, завоевывать расположение народа, вынуждать короля изгонять своих советников, чтобы потом его же обвинить в измене, — такова была тактика этих людей.

Тактика клеветы на короля служила основой всей интриги госпожи Ролан. Со стороны самого Ролана подобный образ действий казался лишь проявлением плохого настроения; для товарищей его являлся поводом к соперничеству в патриотизме с Робеспьером; у госпожи Ролан объяснялся страстным стремлением к республике.

Роковую ошибку совершил министр Серван. Целиком находясь под влиянием госпожи Ролан, он предложил Национальному собранию, не имея на то полномочий короля и согласия Совета, собрать вокруг Парижа лагерь в 20 тысяч человек. По плану жирондистов, эта армия, составленная из наиболее преданных делу революции энтузиастов из провинций, должна была стать центральным оплотом мнений, преданных Собранию, уравновешивать своим присутствием королевскую стражу и напоминать ту парламентскую армию, которая, находясь в распоряжении Кромвеля, повела Карла I на эшафот.

Дюмурье не мог сдержать свой гнев против Сервана. Упреки его были упреками честного защитника короля, а ответы Сервана отличались уклончивостью и вызывающим тоном. Оба министра положили свои руки на шпаги, так что, если бы не присутствие короля и вмешательство товарищей, в зале совета министров пролилась бы кровь.

На другой день жирондисты пригласили короля дать санкцию декрету о неприсягнувших священниках. Людовик XVI объявил, что скорее умрет, чем согласится. Напрасно Дюмурье доказывал ему, что, отказываясь от легальных мер против неприсягнувшего духовенства, он становится ответственным за проливаемую кровь. Напрасно обращался Дюмурье к королеве и заклинал ее чувствами матери присоединиться к министрам, чтобы убедить короля: королева долгое время оставалась бессильна. Наконец король заколебался. Он назначил Дюмурье тайное свидание и во время этого разговора велел Дюмурье представить ему трех министров для замены Ролана, Клавьера и Сервана.

Последние, сильно раздраженные отставкой, которой не предвидели, хотя сами же ее и вызвали, устремились со своими жалобами в Собрание. Там их приняли как мучеников, и трибуны Собрания заполнили их приверженцы. Ролан прочитал знаменитое конфиденциальное письмо, продиктованное ему женой. Советы, которые он давал королю в этом письме, обратились, таким образом, против несчастного государя. Жирондисты сделали из Ролана героя. Письмо велели напечатать и разослать по всем департаментам.

Дюмурье известил Собрание о смерти генерала Гувиона. «Он счастлив, — сказал печально Дюмурье, — что умер, сражаясь против неприятеля, и не присутствует при раздирающих нас разногласиях. Я завидую его смерти». Затем он заговорил о военном министерстве, и его речь отличалась горячностью в части, посвященной якобинцам. «Слышите ли вы нового Кромвеля?! — закричал Гюаде громовым голосом. — Он так уверен в своей власти, что осмеливается делать для нас обязательными свои советы». — «А почему бы и нет?» — гордо сказал Дюмурье. Уверенность его произвела на Собрание сильное впечатление. Депутаты от фельянов вышли вместе с ним и проводили его в Тюильри. Там король объявил, что может согласиться дать санкцию декрету о 20-тысячной армии, но что касается декрета о священниках, то решение принято: Людовик поручил им отнести президенту Собрания письмо с изложением причин королевского veto.Министры поклонились и с тревогой разошлись.

В итоге портфель министра иностранных дел достался Шамбону — генералу, преданному королю, военного министерства — Лажару, военному из партии Лафайета, внутренних дел — Монсьелю, конституционисту, фельяну и другу короля. Это произошло 17 июня; якобинцы и народ, руководимый жирондистами, уже волновали столицу; все предвещало близкое восстание. Новые министры, без сильной армии, без популярности и без партии, принимали, таким образом, на себя ответственность за опасности, созданные их предшественниками.

Король встретился с Дюмурье в последний раз. Прощание монарха с его министром было трогательно. «Так вы отправляетесь в армию?» — спросил король. «Да, государь, — отвечал Дюмурье. — Я покидал бы этот ужасный город с удовольствием, если бы не сознавал опасности для вашего величества. Послушайте меня, государь, мне не суждено более вас видеть. У меня достаточно опыта: вы обессилены, вы падете, и история, сожалея о вас, все-таки обвинит вас в несчастьях народа».

Король сидел близ стола, где подписывал отчеты. Дюмурье стоял подле него, сложив руки. Король сказал ему взволнованным, но решительным голосом: «Бог свидетель, что я думаю только о счастье Франции». — «Яв этом не сомневаюсь, — ответил растроганный Дюмурье. — Но вы обязаны Богу отчетом не только за чистоту ваших намерений, но также и за приложение их к делу. Вы думаете спасти религию, но вы ее разрушаете. Священники подвергнутся убийствам. Корона будет у вас отнята; быть может, даже вы, королева, ваши дети…» Он не закончил и прильнул губами к руке короля, который проливал в это время слезы. «Я ожидаю смерти, — пробормотал король печально, — и заранее прощаю ее своим врагам. Я доволен вашим сочувствием. Вы хорошо мне служили. Я вас уважаю. Прощайте и будьте счастливее меня».

Кружок госпожи Ролан увеличивался с каждым днем. Привлекательность этой женщины сливалась в сердцах ее друзей с прелестью свободы. Любовь, в которой эти молодые люди не сознавались даже себе самим, определяла выбор их политики. Идеи становятся деятельными только тогда, когда их оживляет чувство. Госпожа Ролан являлась живым чувством своей партии.

Она завербовала в свои ряды человека, постороннего Жиронде, но одаренного молодостью, редкой красотой и энергией, а такие качества неизбежно привели бы его в партию иллюзий и любви, к тому же управляемую женщиной. Этим молодым человеком был Барбару.