Чтение онлайн

Десятого августа в Собрании не насчитывалось и трехсот членов. Представители правой стороны и конституционной партии отсутствовали. Там были одни жирондисты и якобинцы. Пустые ряды заполняли иностранцы, члены клубов, рабочие, которые, сидя вперемежку с депутатами, разговаривали, жестикулировали, совещались.

Как только народ сделался властелином дворца, Собрание всею массой поднялось с мест и приняло участие в народном торжестве, чтобы присягой поддержать равенство и свободу. При рукоплесканиях трибун входили в залу люди из народа с окровавленными руками, с почерневшими от пороха лицами. Одни рассказывали об изменнических кознях двора, который завлекал граждан под огонь швейцарцев обманчивыми обещаниями перемирия. Другие, указывая наложу стенографа, предлагали себя для истребления тирана. «Все тот же предательский двор, — воскликнул один из таких ораторов, раскрывая свою грудь, пораженную пулей, — пролил эту кровь. Мы проникли во дворец по трупам наших братьев! Мы захватили несколько человек из числа наемников. Но обвиняем мы только самого короля. Эти люди стали лишь орудием его измены; с той минуты, как они сложили оружие, мы хотим видеть в них братьев!»

Великодушие этого гражданина сообщается Собранию и трибунам. К народу посылают депутацию, чтобы остановить резню. Во двор фельянов вводят швейцарцев, которые все еще оставались на террасе, подверженные ярости народа. Эти солдаты разряжают свои ружья в знак доверия. Сражающиеся приносят и складывают на стол президента серебряную посуду, мешки с золотом, дорогие предметы, даже портфели и письма, найденные в покоях королевской семьи. Рукоплескания приветствуют такое проявление честности. Король и королева из глубины своей ложи наблюдают за описью добычи, найденной в их секретных комнатах.

Президент передает все эти вещи под ответственность Гюгенена, комиссара новой коммуны. Петиционеры громкими воплями требуют низложения короля: «Вы иначе не остановите мщение народа, как продемонстрировав ему правосудие. Представители, будьте же тверды! Вы обязаны нас спасти!»

Жирондисты, до тех пор колебавшиеся между унижением трона и его низвержением, поняли, что нужно или самим его низвергнуть, или оказаться увлеченными вместе с ним. Верньо передал президентство Гюаде, чтобы Собрание на время отсутствия его самого находилось под руководством человека из его партии. Чрезвычайная комиссия, в которой жирондисты имели перевес по численности, влиянию и таланту, собралась безотлагательно. Вместо комиссии рассуждали пушки. Народ ждал. Верньо взял перо и быстро составил акт о временном прекращении королевской власти. Затем вышел в зал и прочел его среди глубокого молчания, в четырех шагах от монарха.

Декрет приняли без прений. Король выслушал его без удивления. В самую минуту голосования он обратился к депутату Кутару, который сидел над ложей стенографа и с которым король дружески беседовал во время заседания. «Нельзя сказать, чтобы то, что вы там затеваете, было очень в конституционном духе», — сказал король ироничным тоном, составлявшим резкий контраст с торжественностью обстановки. «Это правда, государь, — отвечал Кутар, — но это единственное средство спасти вашу жизнь».

Собрание приступило к назначению министров. Смещенные Ролан, Клавьер и Серван были восстановлены в своем звании без подачи голосов, по предложению Бриссо. Назначение этих министров стало местью за смещение их королем. Дантона назначили министром юстиции, Монжа — морским министром, Лебрена — министром иностранных дел, писателя Грувелля — секретарем совета министров.

Небо было ясно; вечерняя прохлада и лихорадочное возбуждение вследствие событий истекшего дня заставляли жителей выходить из домов, чтобы подышать воздухом летней ночи. Длинные вереницы мирно прогуливающихся парижан тянулись по аллеям Тюильри, возвращенного народу. Пламя и дым от мебели, пожираемой пожаром, подымались над его крышей и освещали оба берега Сены. Телеги, в сопровождении посланных Коммуной агентов, собрали на Елисейских полях, на площади Людовика XV, в саду и во дворах 4000 трупов швейцарцев, марсельцев и федератов. Женщины, разряженные как на праздник, не боялись приближаться к этим телегам и рассматривать останки утренней резни.

Агенты Парижской коммуны послали на площадь Карусель отряды рабочих, чтобы очистить поле битвы. Около полуночи там воздвигли огромные костры, в которые были брошены сотни трупов. Пепел смели в Сену. Ночь, вода, огонь поглотили все. Город вступил в свою обычную жизнь, не замечая других следов поразившей монархию катастрофы, кроме опустелого дворца, дверей его, лишенных стражи, разбитых окон и отверстий, проделанных картечью в древних стенах.

Собрание прервало свое заседание в час ночи. Только Богу известно, какими бесконечными показались четырнадцать часов этого заседания королю, королеве, их детям и принцессе Елизавете. Падение было долгим, глубоким, ужасным — падение с трона на эшафот. Нигде его не прочувствовали более, чем здесь. Ломает человека первый удар, остальные только добивают.

Около шести часов бывшие министры, вызванные декретом, печально простились с королем и удалились, чтобы сдать полномочия и отправиться на следующий день в Орлеан, в Верховный суд. Спустя некоторое время Мальярдо, командир швейцарских войск, призванный комиссарами коммуны, был увлечен куда-то. Д’Обиньи, бродивший среди народа, который ниспровергал статуи королей на площади Людовика XV, и позволивший себе мимолетное выражение негодования на лице, был умерщвлен на том самом памятнике, осквернение которого оплакивал. Шуазель два раза рисковал жизнью, выходя, чтобы попытаться объединить швейцарцев, и заходя обратно, чтобы прикрыть короля своей шпагой. Вскоре в дверях ложи послышался сильный шум: король повернул голову и с беспокойством спросил о причине этого смятения. Начальник парижских жандармов Карл устремился на шум и тоже не возвратился. Король, обернувшийся, чтобы выслушать его ответ, с ужасом узнал о его смерти. Каждое из приказаний пленников приносило несчастье их друзьям. Вокруг короля и его семьи становилось все пустыннее, смерть разила все ближе к ним самим.

Сколько сердец, которые бились за них еще утром, к вечеру похолодели! Темнота в стенах Собрания, зарево пожара, волнения продолжительного заседания, ночь, всегда более невыносимая, чем день, — все это погружало пленников в самые мрачные мысли. Могильное молчание уже несколько часов господствовало в ложе. Слышен был только шум проворных перьев, бегавших по бумаге в руках стенографов. Тусклый свет свечей, освещавших их столы, позволял рассмотреть маленького дофина, который заснул на коленях королевы, под звуки оглашения декретов, отнимавших у него и власть и жизнь.

В час пополуночи пришли смотрители зала, чтобы проводить короля с семейством в помещение, которое было им наскоро приготовлено после обнародования декрета о низложении. Конвоировали пленников комиссары Собрания и отряд национальной гвардии, который с утра охранял их безопасность. Офицер королевской свиты взял дофина из рук королевы и понес дремлющего ребенка позади нее.

Это помещение находилось в верхнем этаже старого монастыря фельянов, над бюро и комитетами Собрания. Четыре комнаты, необитаемые со времени уничтожения монашеских орденов, оказались голы и пусты, каким вообще бывает жилье, хозяева которого давно разъехались. Архитектор Собрания, по приказанию смотрителей, велел наскоро внести туда мебель, какая нашлась в его собственной квартире: стол для обедов, несколько стульев, четыре деревянные кровати для короля, королевы, дофина и его сестры; матрацы, разостланные прямо на кирпичных полах, служили ложем для принцессы Елизаветы и гувернантки детей. Комнату, которая служила передней, занимали де Бриге, д’Обье, Гогела, принц де Пуа и герцог Шуазель.

Король спал полуодетый во второй комнате. Королева с детьми заняла третью комнату. Принцесса Елизавета, госпожа Турзель и принцесса Ламбаль, присоединившаяся вечером к королевскому семейству, собрались в комнате за спальней королевы и всю ночь бодрствовали, плача и молясь у ее дверей.

Людовик XVI, его семейство и свита не прикоснулись в этот вечер к ужину, который им был приготовлен. После тихого разговора без свидетелей король, королева и принцесса Елизавета легли, чтобы заснуть хоть на несколько минут: тридцатишестичасовое бодрствование изнурило души и тела пленников. Но сон их был короток, а пробуждение ужасно.

В десять часов утра королевская семья пришла на заседание Собрания и оставалась там до ночи. Вчерашние события сделали народ требовательнее, а предложения — более кровожадными. Петиционеры осаждали решетку монастыря фельянов, громко требуя крови швейцарцев из королевского конвоя, скрывшихся здесь. Собрание старалось отстоять эти двести жертв. «Великий Боже! Что за каннибалы!» — воскликнул Верньо.

Наступила минута, когда Собранием овладел ужас: проломили внешнюю стену. Верньо, храбрец в отношении самого себя, боялся за жизнь короля. Смотрители зала увели королевскую семью в коридор, чтобы народ, в случае проникновения в здание с оружием, не нашел там своих жертв. Король, думая, что для него и его семейства наступила последняя минута, заботился лишь о спасении жизни своих слуг. Он заклинал их подумать о своей собственной безопасности. Но ни один из них не пожертвовал спасению жизни своим долгом.