Чтение онлайн

Петион и Барбару также сделали предложения в выжидательном смысле, хотя и прикрывая, подобно Дантону, свое затаенное человеколюбие проклятиями.

Мы оставили Людовика XVI на пороге Тампля, куда отвел его Петион; король не знал еще, в качестве ли только низложенного монарха входил он туда или как пленник. Эта неизвестность длилась несколько дней.

Тампль — древняя, мрачная крепость, выстроенная монашеским орденом тамплиеров в те времена, когда эта воинственно-священническая теократия стремилась к преобладанию путем двойной силы креста и шпаги, — был расположен близ Сент-Антуанского предместья, недалеко от Бастилии; своими зданиями, дворцом, банями, садами он занимал обширное, уединенное и безмолвное пространство в центре квартала, кипевшего народом. Здания Тампля включали также приорство или орденский дворец, комнаты которого служили временным помещением графу д’Артуа, когда принц приезжал из Версаля в Париж. Кругом простирался сад, пустой и дикий. В нескольких шагах от жилища возвышалась башня Тампля, когда-то укрепленная; его шероховатая черная масса грозно вздымалась к небу. Широкие вымощенные аллеи обвивались кругом нее. Эти аллеи были разделены дощатыми перегородками. Сад загромождала ветвистая растительность, кучи камней и щебня. Высокая и мрачная стена, подобно монастырской, сообщала этой ограде печальный вид, замыкая ее со всех сторон. Эта стена выходила на оконечность большой аллеи.

Таков был внешний вид жилища, куда хозяева Тюильри, Версаля и Фонтенбло прибыли с наступлением ночи. Эти пустынные залы не ожидали гостей с тех пор, как тамплиеры покинули их, чтобы отправиться на костер Жака Моле. Эти пирамидальные башни, пустые, холодные и немые в течение многих веков, походили не столько на жилое помещение, сколько на внутренность египетских пирамид.

По прибытии в Тампль короля передали под надзор членов муниципалитета и стражи Сантерра. Сановники народа оказались столь же смущены, сколь и сами узники. В артиллеристах, служивших конвоем экипажу короля, воспоминания о 10 августа, опьянение торжеством, восклицания и движения народа по дороге подавили всякое уважение. Эти люди хотели запереть короля в малую башню, а его семейство — во дворце. Петион напомнил им о человеколюбии. Королевскую семью целиком поместили в замке. Там ее приняли безмолвные и угрюмые привратники и с поспешным рвением сделали все приготовления к продолжительному пребыванию.

Вечером подали ужин. Король ужинал с кажущимися ясностью духа и спокойствием. Манюэль и члены муниципалитета присутствовали на ужине стоя. Молодой дофин заснул на коленях у матери, и король велел его унести. Уже собирались уложить ребенка, когда Манюэль получил приказание Коммуны: немедленно очистить дворец и запереть королевскую семью в малой башне Тампля. Король почувствовал этот удар, быть может, с большей болью, чем та, какую он ощущал при выходе из Тюильри. Все приготовления к устройству прервали. Артиллеристы и члены муниципалитета наскоро перенесли несколько матрацев и белье в необитаемые залы башни. Телохранители также водворились там. Король, королева, принцессы, дети, собравшись в зале с необходимыми вещами, несколько часов в молчании ожидали, пока тюрьма для их приема будет готова.

Спустя час после полуночи Манюэль пригласил их отправиться туда. Муниципальные чиновники несли перед процессией фонари. Их слабый свет озарял несколько шагов перед процессией и оставлял все прочее во мраке.

В башню входили через узкую, кривую дверь, скрывавшую за собой витую лестницу. На каждом этаже в назначенных им помещениях оставляли нескольких лиц из королевской семьи и слуг: принцесса Елизавета расположилась в кухне, снабженной простой кроватью, в нижнем этаже; прислуга — на первом этаже, королева с детьми на втором, король — на третьем. Дубовая кровать и несколько стульев составляли единственную мебель этой комнаты. Стены были обнажены, только несколько непристойных гравюр, остатки убранства лакея графа д’Артуа, были прибиты гвоздями к стене. Король, взглянув на гравюры, сорвал их собственной рукой со словами: «Я не хочу, чтобы моя дочь видела подобное!»

На другой день королеве и принцессам предоставили право входить в комнату короля и беспрепятственно переходить с одного этажа на другой. Они обошли все комнаты и окончательно выбрали помещения для каждого человека из семьи, для друзей и прислуги.

После завтрака, сервированного еще с некоторой роскошью в столовой первого этажа, король перешел в боковую башенку, где пересмотрел с интересом старые книги на латыни, долго время покрывавшиеся здесь пылью. Король нашел Горация, забытого тут как бы в знак иронии над низверженным величием, над погребенной молодостью и развенчанной красотой. Затем король обнаружил Цицерона, эту великую душу, в которой ясная философия господствует над превратностями политики, а добродетель и несчастье показывают пример людям, которым приходится выносить удары судьбы. Наконец, он нашел там «Подражание Христу» Фомы Кемпийского, сосуд христианской горести, где все слезы превращаются в усмирение сердца и в предчувствие бессмертия. Король бережно унес эти книги в свой рабочий кабинет — углубление, сделанное в башенке рядом с его комнатой.

Принцессы собрались в комнате королевы, на втором этаже, прямо под комнатой короля. Королева велела поставить кровати свою и сына в зале, который занимал центр башни; принцесса Елизавета и принцесса Ламбаль устроились в меньшей и более тесной комнатке, через которую днем проходили сотрудники муниципалитета, сторожа и вся прислуга этого этажа, отправляясь в другие комнаты. Помещения нижнего этажа остались пустыми, как и четвертый этаж башни.

Часовая прогулка по саду, по темной аллее старинных каштанов, разрешалась королевской семье перед обедом; обед приготовили к двум часам. Время, отделяющее середину дня от ночи, было занято разговорами, чтением, уроками, которые король давал своему сыну, играми детей, нежным семейным общением. В девять часов ужин принесли в комнату короля, чтобы неизбежный при этом шум не смутил сна детей, уже уложенных на этаже королевы. После ужина женщины сошли вниз, а король, войдя в кабинет, заперся там, чтобы размышлять, читать и молиться до полуночи.

На следующий день узники, чтобы развлечься, пошли посетить более обширные залы большой башни Тампля, где, как объявил Сантерр, готовилось для них окончательное помещение. Манюэль, Сантерр и муниципальный конвой сопровождали их в этом посещении тюрьмы, а оттуда по саду. Проходя через ряды муниципальных служащих и национальных гвардейцев, король и королева услыхали угрожающий ропот, возникший по поводу присутствия принцессы Ламбаль, госпожи де Турзель и женской прислуги: это ведь оставляло узникам тень королевского величия, «чего нельзя было терпеть после преступлений двора, так как это оскорбляло народ».

Эти слова, переданные Коммуне, послужили поводом к декрету, который требовал отозвать всех лиц, окружавших королевскую семью. Человеколюбие Манюэля на несколько дней приостановило выполнение этой суровой меры. Но в ночь с 19 на 20 августа непривычный шум разбудил королевскую семью. Муниципальные сановники вошли в комнаты короля и королевы и прочитали им указ, которым предписывалось немедленно изгнать всех посторонних королевскому семейству лиц, не исключая женской прислуги и двух слуг, состоявших при Людовике XVI, — Гю и Шамильи. Это приказание, объявленное в подобный час, в таких выражениях и с таким видом, жестоко поразило всех заключенных. Гю и Шамильи, бросившись полуодетыми в комнату своего господина, схватили друг друга за руки, стоя перед кроватью короля. Этим немым жестом они выражали ужас разлуки. «Берегитесь, — сказал им член муниципалитета, — гильотина в действии».

Госпожа де Турзель, гувернантка дофина, принесла заснувшее дитя в постель безутешной королевы. Полина де Турзель упала в объятия молодой принцессы, к которой возраст и дружба привязывали ее, как к сестре. Госпожа де Наварр, дама принцессы Елизаветы, госпожи Сен-Брис, Тибо и Базир — три служанки королевы, принцессы и детей — заливались слезами. Мария-Антуанетта и принцесса Ламбаль, сжимая друг друга в объятиях, стонали от горя. Одно только насилие могло их разлучить. Муниципальные чиновники увлекли госпожу Ламбаль без чувств на лестницу, вон из этих стен, где она оставляла свою королеву и друга.

Король не смог снова заснуть. Принцесса Елизавета и молодая принцесса провели остаток ночи в слезах, в комнате королевы. С этого дня Мария-Антуанетта в полной мере почувствовала себя пленницей.

Вместо этих людей, этих друзей, комиссары Коммуны поселили в башне мужа и жену Тизон, возложив на них обязанность прислуживать узникам. Тизон, угрюмый старик, служил когда-то комиссаром у парижских застав; это был человек, привычный к подозрительности, к инквизиторству и к грубости в сношениях с людьми.

Жена Тизона, более молодая и чувствительная, колебалась между состраданием к несчастиям королевы и боязнью, чтобы это сострадание не поставили в преступление ее мужу. Она беспрестанно переходила от преданности к измене, и от слез, проливаемых на коленях королевы, к доносам на свою госпожу. Такая борьба впечатлительности и страха при слабом уме этой женщины окончательно запутала ее рассудок: под влиянием этого безумия она приписала Марии-Антуанетте разные преступления против природы, которые оставались бредом воображения.