Чтение онлайн

Хоть Шарлотта и не знала об этих препятствиях, но подозревала, что они могут существовать. Она вышла из кареты на противоположной стороне улицы, против жилища Марата. День клонился к вечеру; особенно казалось темно в этом квартале, с высокими зданиями и узкими улицами. Привратница сначала отказалась пропустить незнакомую молодую девушку во двор. Но Шарлотта настаивала и, несмотря на протест привратницы, поднялась на несколько ступеней лестницы. Услышав шум, подруга Марата приотворила дверь и тоже отказалась впустить незнакомку. Спор двух женщин, из которых одна умоляла разрешить ей переговорить с «другом народа», а другая продолжала загораживать дверь, достиг слуха хозяина дома. Он понял, что посетительница — та самая особа, от которой он получил два письма в течение дня. Повелительным и громким голосом он приказал впустить ее.

Из чувства ли ревности или вследствие недоверия, но Альбертина исполнила приказание ворча и крайне неохотно. Она ввела молодую девушку в небольшую комнату, где находился Марат, и, уходя, оставила дверь открытой, чтобы слышать каждое слово и видеть каждое движение.

Комната была освещена слабо. Марат сидел в ванне. Но, несмотря на принудительный покой, в котором находилось его тело, душа его не отдыхала. Плохо выструганную доску, положенную на ванну, покрывали бумаги. В правой руке он держал перо, которое приподнял при появлении незнакомки. Рядом с ванной, на тяжелом дубовом чурбане, стояла свинцовая грубой работы чернильница: грязный источник, откуда в течение трех лет вылилось столько доносов, ненависти и крови! В чертах лица этого человека не было ничего, что могло бы смягчить сердце женщины и поколебать ее решение. Сальные волосы, обвязанные грязным платком, покатый лоб, нахальный взгляд, большой, с насмешливым выражением, рот, волосатая грудь, багровая кожа: таков был Марат.

Стоя около ванны с опущенными глазами и руками, Шарлотта ожидала вопросов о положении в Нормандии, отвечала кратко, придавая своим словам смысл и тон, соответствовавшие планам демагога. Он спросил у нее имена депутатов, нашедших убежище в Кане. Она назвала их.

Марат их записал, а потом сказал тоном человека, который уверен, что исполнит свою угрозу: «Хорошо! Не пройдет недели, как все они сложат свои головы на гильотине!»

При этих словах Шарлотта, как бы ожидавшая этой угрозы, выхватила спрятанный на груди кинжал и со сверхъестественной силой погрузила его по самую рукоятку в грудь Марата. Затем стремительно вытащила окровавленный нож из тела своей жертвы и уронила к своим ногам. «Ко мне, дорогой друг! Ко мне!» — воскликнул Марат и тут же испустил дух.

На отчаянный крик жертвы в комнату вбежали Альбертина, служанка и посыльный: он подхватил голову Марата. Шарлотта, окаменев после совершенного преступления, стояла неподвижно, скрытая оконными занавесками. Сквозь прозрачную материю при последних лучах солнца ясно обрисовывались очертания ее фигуры. Посыльный Лоренц, схватив стул, нанес ей по голове плохо рассчитанный удар, а затем опрокинул ее на пол. Жена Марата начала в бешенстве топтать ее ногами. На шум и крики сбежались жильцы дома; прохожие останавливались на улице, поднимались по лестнице, наполнили двор и весь квартал и с неистовыми криками требовали выдачи убийцы. С ближайших постов прибежали солдаты и национальные гвардейцы. Суматоха на некоторое время успокоилась, когда появились врачи. Красный цвет воды придавал картине такой вид, будто «друг народа» принимал кровавую ванну.

Шарлотта встала сама. Два солдата держали ее руки, в ожидании, пока принесут веревки. Окружавший ее частокол из штыков едва мог сдержать толпу, которая рвалась, чтобы растерзать ее. Сожительница Марата, вырываясь из рук утешавших ее, то бросалась на Шарлотту, то снова принималась рыдать. Один фанатик-кордельер по имени Ланглуа, парикмахер с улице Дофина, поднял окровавленный нож и сказал над телом жертвы надгробное слово. Он прерывал свои похвалы покойному резкими жестами, как будто погружая при каждом из них нож в сердце убийцы. Шарлотта безучастно смотрела и на волнение, и на угрожающие жесты и оружие, почти касавшееся ее. По-видимому, ее трогали только раздирающие душу крики Альбертины. При виде этой женщины лицо Шарлотты выражало изумление: она не подумала, что подобный человек мог быть любим, и теперь сожалела, что нанесла удар двум сердцам, чтобы пронзить одно. А вот оскорбления оратора вызвали на ее губах только горькую презрительную улыбку. «Бедные люди, — сказала она, — вы требуете моей смерти, а должны бы были воздвигнуть мне алтарь за то, что я избавила вас от такого чудовища! Отдайте меня этим бесноватым, — обратилась она к солдатам, — если они жалеют о нем, то достойны стать моими палачами!»

Эти слова и улыбка вызвали еще более бешеные проклятия и угрозы. Комиссар квартала Жильяр вошел в сопровождении конвоя, составил протокол и приказал отвести Шарлотту в приемную Марата, чтобы подвергнуть ее допросу. Он записывал ее спокойные, ясные, обдуманные ответы; она давала их твердым, громким голосом, в котором слышалось только чувство гордого удовлетворения в совершенном поступке. Административные лица департаментской полиции, Луве и Марион, подпоясанные трехцветными шарфами, присутствовали при допросе. Они дали знать о случившемся в совет Коммуны и Комитет общественного спасения. Известие о смерти «друга народа» распространилось с быстротою электрического тока. Весь Париж точно остолбенел при вести о совершенном преступлении. Бледные и дрожащие депутаты, прервавшие заседание Конвента, смутили зал сообщением об убийстве. Им не хотели верить, как не хотят верить святотатству. Главнокомандующий национальной гвардией Анрио, явившийся вслед за ними, подтвердил это известие. «Да, трепещите все, — сказал он. — Марат пал от руки молодой девушки, которая гордится нанесенным ею ударом. Удвойте бдительность. Опасность угрожает всем нам. Остерегайтесь зеленых лент, и дадим клятву отомстить за смерть этого великого человека!»

Депутаты Мор, Шабо, Друэ и Лежандр, члены правительственных комитетов, тотчас же вышли из залы и поспешили на место преступления. Они застали там все прибывающую толпу и Шарлотту, по-прежнему отвечающую на вопросы. Они остановились, пораженные, при виде молодости и красоты, соединенных со спокойствием и обдуманностью ответов. Никогда еще преступление не являлось под такой оболочкой. Жалость к убийце охватила их у самого трупа.

Когда протокол был составлен и показания Шарлотты записаны, депутаты приказали отвести ее в Аббатство. Позвали ту же самую карету, в которой она приехала. Глухой ропот толпы, прерываемый взрывами бешенства, затруднял переезд. Отряды постепенно прибывавших фузильеров [2] с трудом оттесняли и сдерживали толпу. Кортеж едва пробил себе дорогу. Но еще в самом начале, когда Шарлотта со связанными руками и поддерживаемая под локти двумя солдатами национальной гвардии хотела взойти на подножку кареты, ей показалось, что тысячи рук раздирают ее тело: девушка лишилась чувств.

Придя в себя, она удивилась, что еще жива, пожалела, что не погибла во время бури, которую подняла, и что имя ее умрет прежде нее; однако она горячо поблагодарила тех, кто защищал ее от насилия толпы.

Шабо, Друэ и Лежандр провели в тюрьме вторичный допрос. Он затянулся до поздней ночи. Некоторые из членов комитета, привлеченные любопытством, проникли в зал вслед за своими коллегами и присутствовали при допросе, который часто прерывался паузами и разговорами. Лежандр, гордившийся своим влиянием в республике, признал в Шарлотте — или, вернее, притворился, что признал, — девушку, приходившую к нему накануне в одежде монахини, которую он отказался принять. «Гражданин Лежандр ошибается, — сказала Шарлотта с улыбкой, задевшей самолюбие депутата. — Я не посягала на жизнь человека, столь полезного для блага республики».

Ее обыскали. В карманах нашли ключ от чемодана, серебряный наперсток, клубок ниток, двести франков ассигнациями и металлической монетой, золотые часы и паспорт. Под косынкой у нее еще были спрятаны ножны от кинжала, которым она поразила Марата. «Признаете вы этот нож?» — спросили ее. «Да». — «Кто побудил вас совершить это преступление?» — «Я видела, как гражданская война грозит раздробить Францию; убедившись, что главной причиной бедствий отечества является Марат, я решилась пожертвовать своей жизнью, убив его, чтобы спасти родину». — «Назовите нам лиц, подстрекнувших вас совершить это гнусное злодеяние». — «Никто не знал о моем намерении. Я обманула насчет цели моей поездки тетку, у которой жила. Я обманула отца. Почти никто не бывает в доме моей родственницы. Никто не мог даже и заподозрить моего намерения». — «Разве вы уехали из Кана с твердым решением убить Марата?» — «Я уехала только с этой целью». — «Где вы достали оружие? С кем вы виделись в Париже? Что вы делали с четверга, дня вашего приезда?» Шарлотта рассказала обо всем с мельчайшими подробностями. «Не пытались ли вы бежать после совершения преступления?» — «Я убежала бы через дверь, если бы не встретила препятствия». — «Девица ли вы и не любили ли вы кого-нибудь?» — «Никогда!»

По окончании допроса Шабо, недовольный результатом, долго рассматривал лицо, волосы, всю фигуру девушки. Ему показалось, что он увидел у нее на груди сложенную и приколотую булавкой бумажку; он протянул руку, чтобы взять ее. Шарлотта забыла о бумаге, содержавшей составленное ею воззвание к французам, призывавшее граждан к наказанию тиранов и к миру. Ей почудилось в движении Шабо оскорбление ее невинности. Лишенная возможности владеть связанными руками, она не могла защитить себя от оскорбления. Охваченная негодованием и ужасом, она так быстро и конвульсивно подалась назад всем туловищем, что шнурок, стягивавший ее платье, лопнул и грудь ее обнажилась. Смутившись, она быстрее молнии нагнулась, согнувшись почти вдвое, чтобы скрыть от судей свою наготу.

Патриотизм не сделал этих людей ни циничными, ни бесчувственными. Один из них развязал веревки. Из уважения к ее непорочности все прикрыли глаза. Когда ей развязали руки, Шарлотта Корде отвернулась к стене и поправила на груди косынку. Воспользовались моментом, пока руки ее были свободны, чтобы заставить ее подписаться под показаниями. Веревки оставили на ее руках следы и синие полосы. Когда ее хотели снова связать, она попросила позволить ей опустить рукава и надеть под веревки перчатки, чтобы избавиться от бесполезных страданий до казни.