Чтение онлайн

Ведь то, что мамин архив хранится у меня, не значит, что я, скажем, собираюсь распродавать, раздавать или терять его, или сидеть на нём как собака на сене, или ещё каким-нб. образом причинять ему ущерб. Я храню его у себя, п. ч. неустанно работаю над ним, п. ч. я единственный оставшийся в живых человек, проживший со дня своего рождения до дня отъезда в СССР в 1937 г. — единственный живой свидетель тому, как создавались эти рукописи, тому, что послужило причиной их создания — и многому, многому другому.

Мама меня считала своим «абсолютным читателем» — и я читаю её a livre ouvert*, все тексты и подтексты, целый ряд «подтекстов» могу расшифровать только я... И то, что я делаю, я делаю не для себя и не «частными» руками, на этом я не зарабатываю ни славы, ни денег, ибо делаю это для всех и для будущего; и делаю это в память и во славу мамы, и как искупление всех своих дочерних промахов и невниманий, хотя, по правде, не была я уж такой плохой дочерью; просто в какие-то недолгие годы юности была недостаточно взросла, чтобы понимать; а любить — всегда умела. Да кто из нас умеет любить! «Любовь есть действие», говорила мама. И вот я действую во всю свою любовь, а она велика. Зачем, зачем же мне «скорее» отдавать в архив в необработанном, не прокомментированном виде, «ala merci»* чужих гипотез и толкований? Это ли мой долг? И одобрила ли бы мама это? Не волнуйтесь за архив: он завещан весь, полностью, ЦГАЛИ; я неустанно его пополняю: много ведомых и неведомых друзей мамы и её творчества дают и присылают мне сохранившееся у них. Не «мне» — а маминому архиву и не только из России, но и из-за границы идёт пополнение — спасибо всем за маму!— Не бойтесь, ничего с архивом не случится: созданная по моему настоянию комиссия по маминому литературному наследию об этом позаботится, даже если со мной что-нб. случится; именно поэтому и хлопотала я о такой комиссии и завещала архив самому обширному, серьёзному и доступному для народа хранилищу - ЦГАЛИ. И для сегодняшнего дня, как он ни сложен, удалось сделать немало: было уже много публикаций в периодике; вышла первая за столько лет книга стихов; громадная работа проделана над второй, к<отор>ую уже сдаём под Новый год. Только бы Бог сил дал - а дела хватает!

Что ещё хотела сказать! Жаль, что рукопись, к<отор>ая столько лет была под спудом, оказалась недосягаемой в те несколько дней, когда так настоятельно потребовалась, жаль, что фотокопии «со светофильтром» делаются в нерабочее время и по ночам, когда их можно и нужно делать в рабочее время и днём. Если бы знала об этих затруднениях — помогла бы сделать всё проще, лучше и без хлопот для Вас и Аси. Жаль, что Вам пришлось нажимать «на все свои знакомства» для того, чтобы проделать то, что каждое госхранилище делает по просьбе дарителя совершенно безболезненно: а именно - снимает фотокопии самым официальным образом... Жаль, что рукопись Вы отдали не ЦГАЛИ, где будет сосредоточен весь мамин архив: очень важно для будущего, чтобы произведения хранились в главном хранилище, в одном месте, а не были рассеяны по разным архивам: у меня собраны все подлинники всех пьес, кроме «Каменного ангела» — он, бедный ангел, будет храниться в другом месте; напрасно, по-моему. Но — воля Ваша.

О том, попал ли бы «Ангел» в этот сборник, судить не могу, т. к. не читала его и уже вовремя прочесть не успею; знаю об этой пьесе только со слов мамы, к<отор>ая всю жизнь горевала об её утрате4; эта пьеса совершенно своеобычная и очень выделяется среди остальных пьес цикла «Романтика» и тем, что единственная из них была частично написана белым стихом, и что персонажи её — сказочны, от ангела на площади до Венеры-травести (несмотря, и на то что часть образов вдохновлена живыми людьми); м. б. благодаря этому — (своеобразию) мы успели и смогли бы включить её «если бы да кабы» судьба не вмешалась; ибо этот сборник включает в себя все стихотворные жанры маминого творчества, в том числе и самые «ультра-нематериалисти-ческие концепции», как Вы говорите; но конечно решать этот вопрос «заочно» немыслимо, и тем более немыслимо задерживать сдачу книги из-за «ночных светофильтров»; не знаю, как было в то время, когда Вы работали в издательстве, но теперь риск задержки слишком велик; на моих глазах задержанная составителями книга Пастернака вылетела из плана выпуска этого года5; мало, что сама вылетела - но и вытолкнула из «очереди» другие, немаловажные и долгожданные книги. С этим шутить нельзя: пусть любые задержки будут по вине издательства, но не по вине составителей и комментаторов!

Дорогая моя Мария Ивановна! Пусть ничто в этом, наспех и с больной головой написанном письме не огорчит и не обидит Вас: мы слишком старые друзья и старые люди (уж и мне шестой десяток и инвалидная гипертония) — чтобы говорить друг другу неправду или о чём-то умалчивать. Нам уже некогда! Поэтому простите мне мою чистосердечность и поймите её дружески, правильно и справедливо. Ради Бога, теперь не торопитесь и не торопите фотографа: спешка уже ни к чему.

Крепко обнимаю Вас, ещё раз благодарю за всё; желаю Вам в наступающем году сил, здоровья, покоя; Бог даст сдам книгу и кое-какую прокормочную работёнку — м. б. повидаемся?

Ваша Аля 6061626364

В. Н. Орлову

25 февраля 1964

Дорогой Владимир Николаевич, простите, ради Бога, что не отозвалась на Вашу весточку: замордована всякими делами и поделками (подделками под дела!) - до того устаю, до того голова болит - или, вернее, жалкое подобие её!
– что сил никаких нет. Ну да авось, небось да как-нибудь...

Мама, переводя «Гоготура» и «Этери»1, записала среди черновиков перевода:

«“Имя горькое — Этери Сладкого не принесёт...”

Дай Бог, чтобы оно мне (ни в чём не повинной) не принесло горького, не больше той маленькой горечи, которую не могу не ощущать, отдавая свою голову на такой вздор\

МЦ — 12 апр. 1940 г., Голицыно».

Теперь понимаю, каково ей было, если и мне — так тошно! И вот в чём беда: головы переводятся, а вздор — нет.

Интеллигентная Москва, т. е. все, кроме работников торговой сети, дворников-татар и нянечек детяслей и роддомов сходят с ума загодя по «Дон-Жуану»61. Билеты распроданы даже с такой «нагрузкой» , как принудительная опера Лациса «Буря», где «сам Ленин поёт»62 (так приманивала одна из киоскерш упирающихся театроманов!).

Короче говоря, если я не заработаю «ад Господа Бога» (как писала мне одна спутница по дальним странствиям), сиречь от Вас и Е<ле-ны> В<ладимировны> «двух лишних билетиков», то... буду очень огорчена.

До скорой встречи, надеюсь, и всего самого доброго вам обоим.

Ваша АЭ

' «Гоготур и Апшина» и «Этери» - поэмы грузинского поэта Важа Пшавелы.

2 Имеются в виду предстоящие гастроли в Москве Ленинградского Театра комедии, артисткой которого была Е.В. Юнгер. В репертуаре театра был поставленный главным режиссером Н.П. Акимовым спектакль «Дон-Жуан» по Байрону.

3 А.С. ошиблась: образ Ленина фигурирует в опере Т. Хренникова «В бурю» по роману Н. Вирты «Одиночество».

В.Ф. Булгакову

19 марта 1964

Дорогой Валентин Фёдорович, наши письма, видно, разминулись, если можно назвать письмом ту мою весточку. Сердечное спасибо за пересланную Вами копию ответа Вашего «читателю и почитателю». Судя по всему, юноша бесцеремонный; а ответили Вы ему прекрасно.

Нынешние люди — молодые - да и не только молодые - вообще бесцеремонны до ужаса, даже с самыми благими намерениями, даже в своём, каждому поколению присущем, стремлении к прекрасному. Не все, конечно, но очень и очень многие.

Один, например, весьма желторотый и, как в дальнейшем выяснилось, вовсе не плохой «мальчик», позволил себе начать письмо к Оренбургу словами «Привет, Илья Григорьевич!» Дальше выяснилось, что он претендует на «пустяк», а именно: желает зайти к Оренбургу и... покопаться в его архивах и библиотеке - авось что-нб. разыщет цветаевское или о Цветаевой. Другой (из Минска) решил выяснить — кому посвящены поэмы «Горы» и «Конца», и требовал у меня «установочные данные» героя этих поэм...

Пишу Вам об этом с улыбкой, а на самом деле - не до смеха. Мамина недавняя безвестность больше гармонировала с её человеческой и творческой судьбой, чем мода на её произведения. Когда незаслуженная безвестность сменяется заслуженным признанием, это хорошо, так оно и быть должно, а когда горькая судьба человека, искреннее и истинное творчество его становится модной безделицей в руках бездумных любопытствующих - наравне с пластинками американского джаза, скажем, — это оскорбительно. Впрочем, очевидно, признание должно пройти и эту стадию, прежде чем вылиться в нечто подлинное, — если выливается! И кому об этом знать, как не Вам, бывшему свидетелем глупого идолопоклонства Толстому! Сколько времени и душевных сил отнимали у него просто любопытствующие, просто «модники» тех времен, не дававшие себе труда проникнуть в суть написанного им, в суть его учения! Ибо, если бы давали себе этот труд, то... не были бы «модниками»...