История
Шрифт:
* * *
Наукообразное осмысление исторического процесса возникало в античном мире лишь спорадически, и занимались этим чаще философы, чем историки. Историография развивалась не как наука, а как искусство, как один из жанров повествовательной художественной литературы.
В классический период своего развития греческая поэзия изображала либо мифологических героев, возвышавшихся над обыденной действительностью (эпос, трагедия), либо карикатурные комедийные маски. Средний человек мог подаваться лишь как реальное лицо, не преображенное в художественную фикцию. Ответом на эстетический запрос, требовавший персонажей среднего уровня, было развитие прозаических жанров. Художественная историография, изображавшая жизнь реальных людей, их чувства и стремления, становилась в один ряд с поэзией, восполняя оставленный ею пробел.
Греческая историография имела художественный характер с самого своего зарождения в VI-V вв., особенно у Геродота. Фукидид присоединил к художественной стороне ряд наукообразных элементов: историческую критику, искание причинности в ходе событий, политический анализ. Но последующие историки в большинстве своем не удержались на научном уровне изложения Фукидида. С наступлением упадка полисной системы в IV в. литературные задачи историографии стали преобладать над научными. В литературном сознании позднейшей античности историографический жанр занимал промежуточное положение между красноречием и поэзией. История - учительница жизни, сокровищница примеров, иллюстрирующих добродетели и пороки. Она служит для поучения - в области морали, политики, военного дела - и одновременно для услаждения. Рассказ историка мог тяготеть либо к реторическим прославлениям и порицаниям, и блистать тогда речами, письмами, описаниями, либо к драматической напряженности, вызывать сильные эффекты - страх, сострадание, изумление. Стремление "потрясти" читателя сближало историографический жанр с трагедией. Предполагалось, конечно, что историк должен быть правдивым, но это требование очень часто нарушалось. Вопросы проникновения в причинный ход исторического развития у эллинистических теоретиков историографии даже не ставятся. Греческое рабовладельческое общество эпохи эллинистических монархий уже не чувствовало себя в силах сознательно распоряжаться своей судьбой.
Лишь один историк эллинистического времени составляет исключение. Это Полибий (около 201-120 до н.э.), свидетель возвышения Рима как мировой державы и превращения Греции в римскую провинцию, первый в ряду греческих мыслителей, обслуживающих идеологию римской аристократии. Римское общество находилось еще в процессе восходящего развития, и Полибий возвращается к проблематике исторической причинности. Он объясняет успехи Рима прочностью его государственного строя, в котором смешаны элементы, свойственные и монархии, и аристократии, и демократии. Продолжателем Полибия являлся философ и историк Посидоний, о котором мы уже вспоминали в связи с "Германией" и "Диалогом" Тацита; его метод, по-видимому, оказал большое влияние на римских историков, начиная с Саллюстия.
В Риме годовые записи - "анналы" (annus - год) - существовали издревле. С конца III в. до н.э. стали появляться писатели - "анналисты", которые в форме погодной хроники рассказывали о событиях римской истории. Произведения эти преследовали политические цели; они были обращены к эллинистическому миру и писались по-гречески. Авторы их нередко являлись видными политическими деятелями. Художественных задач эти труды себе не ставили. Излагать историю для римских читателей, и притом в художественной форме, предоставлялось поэтам, которыми в это время могли быть только люди невысокого общественного положения.
Со средины II в. до н.э. римские историки стали пользоваться латинским языком, но по своему художественному уровню римская историография сравнялась с греческой только во второй половине I в. до н.э. (Саллюстий, Ливий и др.). Характерным для Рима осталось, однако, то, что историографическая деятельность продолжала привлекать к себе людей с государственным и военным опытом. Наряду с кабинетными литераторами вроде Тита Ливия в качестве историков продолжали выступать сенаторы, писавшие зачастую о тех событиях, в которых они лично принимали участие. Один историк продолжал повествование другого: Саллюстий примкнул к изложению более раннего историка Сизенны. Видный деятель времен Цезаря и его преемников Азиний Поллион близко примкнул к Саллюстию в своем рассказе о гражданской войне, приведшей к установлению империи. Правлению Августа был посвящен исторический труд Кремуция Корда. Судьба этого произведения свидетельствует уже о новых условиях историографической деятельности, наступивших в период империи. Автор был обвинен в том, что восхвалял убийцу Цезаря (Анналы, IV, 34-35). Сенат постановил сжечь его книги, и Кремуций Корд лишил себя жизни. Некоторые экземпляры, однако, сохранились, и книга впоследствии переиздавалась. Тем не менее традиция сенатской историографии не оборвалась. Ее продолжали консуляры Сервилий Нониан и Клувий Руф. Историки-сенаторы не уходили в глубокую древность и считали своей основной задачей рассказ о политических событиях сравнительно недавнего прошлого. Антикварные и культурно-исторические интересы были чужды им в отличие от историков "кабинетного типа" (scholastici). К этой последней категории после Тита Ливия принадлежали, по-видимому, 2 известных историка - Авфидий Басс в первой половине I в. и Фабий Рустик - во второй. Тацит, разумеется, обновляет традицию сенатской историографии.
* * *
"Программные" декларации Тацита во вступлениях к "Истории" и "Анналам" не выходят за рамки установившейся уже в течение столетий эллинистическо-римской историографической теории. От историка требуются два качества - красноречивое изложение и правдивость. В Риме, пока дело шло о временах республики, бывали выдающиеся историки, которые удовлетворяли обоим требованиям (История, I, 1). С установлением империи "эти великие таланты перевелись" (там же). Здесь звучат мотивы "Диалога об ораторах": политическая обстановка империи губительно действует на судьбы красноречия. Правдивость изложения тоже пошла на убыль, - сперва "по неведению государственных дел..., потом - из желания польстить властителям или, напротив, из ненависти к ним" (там же). Империя положила конец публичному обсуждению государственных вопросов в народном собрании и перенесла решение многих важнейших дел даже за пределы сената, в узкий круг советников принцепса. Тайный характер управления и отсутствие доступной документации ограничивали осведомленность историков, недостаток государственного опыта приводил к поверхностному пониманию событий. С другой стороны, правдивый рассказ был невозможен в атмосфере лжи, созданной императорским строем (ср. также: Анналы, I, 1). Противопоставляя себя предшествующим историкам империи, Тацит заявляет о своей неколебимой любви к истине (История, I, 1), обещает рассказывать "без гнева и пристрастия" (sine ira et studio - Анналы, I, 1), продолжая тем самым традиции республиканской историографии. Для "Истории" возможность правдивого изложения обеспечивалась политической обстановкой, установившейся при Траяне, - "когда каждый может думать, что хочет, и говорить, что думает" (История, I, 1); "Анналы" были посвящены более далеким уже временам.
Избирая темой "Истории" гражданскую войну после гибели Нерона и правление Флавиев, Тацит считает нужным предупредить о мрачном колорите событий, которые будут развернуты перед читателем. Несколько иной, но столь же мрачный характер имеют "Анналы", в которых значительное место занимают картины террористического правления Тиберия и Нерона. Атмосфера развертывающейся трагедии разлита по обоим историческим произведениям Тацита и определяет их художественное задание. Они принадлежат к тому историографическому жанру, который, согласно определениям античных теоретиков, изображает "страшное", "поразительное", потрясающее.
Вместе с тем Тацит, как почти все античные историки, - моралист. "Я считаю главнейшей обязанностью анналов, - пишет он, - сохранить память о проявлениях добродетели и противопоставить бесчестным словам и делам устрашение позором в потомстве" (Анналы, III, 65). С другой стороны, автор "Агриколы", "Германии" и "Диалога" продолжает оставаться публицистом также и тогда, когда обращается к изображению прошлого. В истории его интересуют лишь "наиболее значительные деяния" (Анналы, XIII, 34), т.е. события политической и военной истории, то, что касается императора, сената, армии.
При такой направленности своих интересов автор "Истории" и "Анналов" вправе считать себя наследником республиканских историков, повествовавших о "деяниях римского народа". Но именно в этом заключается ограниченность, архаичность основных подходов Тацита. Во времена республики, когда важнейшие государственные дела решались в народном собрании города Рима, Рим был ведущим политическим центром. Уже при Августе он потерял это значение, уступив его Италии в целом. Политическое развитие I в. н.э. вело к тому, что Италия стала утрачивать эту роль, и со времени Адриана центр тяжести империи перемещается на восток. Этого процесса Тацит не замечает и продолжает рассматривать историю империи с чисто "римской" точки зрения.
Однако вместе с этой уже устаревшей перспективой Тацит усвоил от своих республиканских предшественников очень важное положительное качество стремление к самостоятельному осмыслению событий. Линия античной историографии, идущая от Фукидида через Полибия и Посидония к Саллюстию, нашла в лице Тацита своего последнего представителя. Историк хочет быть не только рассказчиком, повествующим о ходе событий, который "по большей части зависит от случая", а стремится проникнуть в "их смысл" (ratio) и "причины" (causae; История, I, 4). Отыскание "причин" и "начал" (initia) составляет постоянную заботу Тацита. Все это диктовалось единой задачей - осмыслить Римскую империю в ее возникновении и развитии и сделать отсюда политические выводы для настоящего.
* * *
Каковы же представления Тацита о движущих силах исторического процесса?
На этот вопрос исследователи давали самые разнообразные ответы, Пельман, написавший в начале нашего века специальную монографию о мировоззрении Тацита, нашел в его мыслях "хаос непроясненных и непродуманных мнений, мешанину из противоречий"11. Почвой, на которой возникло это суждение, является реторический характер повествования, где участие "богов", "рока" или "фортуны" в равной мере допустимо как украшение возвышенного стиля.