Иствикские вдовы
Шрифт:
Он слишком много говорил — явно что-то скрывал. Обычно он отвечал лишь: «Да так… ничего особенного», или, если она спрашивала, куда он идет, коротко отрубал: «На улицу», иногда добавляя: «Глотнуть воздуха» — или даже: «Не понимаю, как ты можешь корпеть тут весь день?..»
Макс был его агентом, актерскую работу он получал только через него. Кристофер пребывал в крайне неблагоприятном возрасте: все еще слишком моложав для ролей отцов или степенных бизнесменов, но слишком стар и толст для тех романтических ролей, в которых время от времени представал перед камерой двадцать пять лет назад. Посмотрев несколько его старых фильмов, Сьюки спросила, как ему нравилось играть в любовных сценах с поцелуями. Он ответил, что ничего не имел против; в конце концов, секс большей частью всегда игра. Это заставило ее задуматься. Она всегда считала себя энтузиасткой секса, мастерицей завести какого-нибудь симпатичного петушка, умелицей вывернуться наизнанку в процессе акта, если иметь в виду акт, как он происходил сначала на пыльных плюшевых сиденьях довоенных семейных седанов, которые ее партнеры брали на вечер, или на диванах, коврах или кроватях предоставленных на короткое время домов того самого города-ноготка на севере штата Нью-Йорк, а потом, когда она стала старше, — в легально снятых гостиничных номерах и летних домиках. Нельзя сказать, что это всегда было легко даже для самой свободной и здоровой женщины. Секс был искусством, быть может, сродни самым ранним пещерным рисункам охрой на влажных стенах, изображавшим бизонов, мохнатых лосей, тонконогих антилоп, чьи контуры процарапывались кремневыми наконечниками настоящих копий, теми же самыми, которыми художник наносил на рисунок раны, подразумевая, что они магическим образом трансформируются в настоящие во время охоты и помогут убить зверя. Добраться до этих рисунков было не так легко, как кажется, если судить по фотоальбомам: пещерному художнику приходилось протискиваться ползком через множество узких и извилистых проходов, скользких и душных, прежде чем он спрыгивал в самую потайную камеру, где мог атаковать или создавать свои убедительные образы. Так же достигается кульминация в сексе. Задним числом размышляя над пластическими номерами и унизительными положениями, которые требовались от нее все эти годы, Сьюки задавалась вопросом: было ли это игрой и кто составлял зрительскую аудиторию? И ответ был: она сама — она была и сценой, и исполнительницей, и зрительницей. Секс с Кристофером — а инициатором тут не всегда выступала она — был шарадой, но это была осознанная игра в шарады, поэтому порой она предписывала переодевание в одежду друг друга и использование комичных пластмассовых приспособлений вопреки, быть может, естественным склонностям их подлинной натуры, но этим она лишала силы ощущение извращенности, преступания граней и механического упорства, которое пришло на смену юношески-сентиментальному возбуждению и иллюзии открытия хладнокровного знания, которая сама по себе вызывает возбуждение.
Машина нуждается в пригонке и будет работать отлично, если производить пригонку деликатно. Их совместное проживание, разумеется, требовало такта: от него — стараться не дать ей почувствовать ее возраст, от нее — избегать темы его бедности и унизительной финансовой зависимости. Они оба были адептами двойственности. Среди всемирных странников они путешествовали налегке. В отличие от гетеросексуальных мужчин, отягощенных социальными императивами, яростной ревнивостью и грубым чувством собственника, он никогда не причинял ей физической боли. Они сидели рядом на концертах и спектаклях, посещали кино и музеи, проявляя непосредственный, почти детский интерес к стряпне, которая проходит под названием Культура. Оба любили ходить по магазинам и следовали — на расстоянии — поворотам моды. Он оказался искренним болельщиком «Метс», и она в первый же месяц жизни в городе поймала себя на том, что ей нравится сидеть посреди гигантской чаши орущих людей в солнечный сентябрьский день и видеть, как над головой пролетают сверкающие пассажирские лайнеры, заходящие на посадку над Ла-Гуардиа. Ей нравилось, после стольких лет жизни в пригороде, ездить в метро с его беспрепятственной скоростью, экономностью и расовым смешением; она сожалела, что пришла к этому так поздно, когда для входа требовался бумажный билет, а не солидный металлический жетон.
Тем не менее, при всей беспечности их союза, взаимной терпимости и необременительности, их брачная шарада имела для Сьюки один адский аспект — то был не огненный ад, а ледяной. Жилые дома этаж за этажом складывались из кубов льда, и они с Кристофером Грантом являли собой еще один замерзший блок снобов и иностранцев. Они были зомби; их окружал запах гниющих яиц, запах проклятия. Сьюки согласилась на нечто меньшее, чем совершенство, и это, по ее романтическим представлениям, являлось грехом. За это полагалось возмездие — бунт и всепоглощающий пожар на их острове. Но еще не теперь. Джорджиана и Эркюль пройдут свой путь до конца. Они будут вечно жить в объятиях друг друга; вот какую книгу она писала.
Хэллоуин или около того…
Дорогая старушка Великолепная!
Я необязательный корреспондент, знаю, знаю, но я купила новый компьютер, чтобы свести роман, над которым сейчас работаю, на один диск — именно в таком виде крохоборы издатели требуют теперь представлять тексты. Это ноутбук, который я могу возить с собой, если мы с Крисом куда-нибудь отправляемся; «Майкрософт» напихал в программу кучу новой умной чертовщины, так что теперь вместо мышки имеешь одно из тех встроенных приспособлений, которые меня бесят, — волшебный металлический квадратик в средине под клавиатурой, чуть больше, чем спичечная картонка, но меньше, чем пачка сигарет (мне по-прежнему хочется курить, особенно на вечеринках или когда я работаю, хотя уже много лет, как мне поставили диагноз «эмфизема» и в весьма категоричной форме обрисовали выбор: бросить курить или умереть), этот квадратик достаточно лишь поглаживать пальцем, но малейшее прикосновение к нему посылает стрелку курсора далеко в сторону, на какую-нибудь ненужную иконку, в результате чего либо меняется шрифт, либо текст разделяется на три колонки, либо приобретает чудовищный цвет, и ты понятия не имеешь, как вернуть все в прежнее состояние. Иногда мне хочется заплакать и разбить проклятую машину вдребезги, я слишком стара для всех этих новых технологий, без которых в наши дни ничего нельзя сделать, даже водить автомобиль. Я сменила свой «БМВ» на более компактную и экологически чистую «тойоту-гибрид», так что могу теперь ездить по городу, не боясь, что ее украдут — кому нужен гибрид? Так вот, у нее приборная доска — как у бомбардировщика-невидимки: сплошь какие-то хитроумные международные значки и кодовые слова. Я никак не могу понять, чего она от меня хочет. Я даже не могу переключить радио с FM на AM, чтобы не напороться на какую-нибудь спортивную тарабарщину, где какие-то парни звонят в студию и орут на ведущего, а он начинает орать на них, при этом все трещит от статического электричества, идущего от всех проводов этого оплетенного проводами города. Электричество — кому оно нужно? Крис говорит, что электричество — неправильное название, что, строго говоря, никакого электричества нет, есть электроны, а электричество — термин-свалка для ленивых. Существуют лишь частицы с зарядами, а некоторые — без. В Нью-Йорке гораздо больше отвлекающей суеты, чем в Стэмфорде, полагаю, именно поэтому молодежь валом валит сюда, хоть многим приходится жить буквально в упаковочных ящиках под мостами, а Крис всегда при мне, чтобы ходить на разные бессмысленные мероприятия вроде дурацких хеппенингов, где какая-то женщина без конца режет себе руки и трогает свои гениталии. У Монти и Ленни хватало благоразумия на время оставлять меня одну, чтобы я имела возможность помечтать, но, и то правда, у них была работа. Забавно, тебе не кажется, что мельчайшие детали воспоминаний о покойных мужьях вдруг становятся драгоценными? В то время я считала, что их работа — чушь собачья. Всучивать людям то, что им, по большому счету, совершенно не нужно, — вот все, к чему пришел капитализм. Да еще истощать невосполнимые природные ресурсы, в то время как Африка голодает.
Но к настоящему моменту у «Метс» наступил перерыв в играх — Крис бейсбольный фанат, кто бы мог подумать? — а в Таосе, должно быть, наступила идеальная осенняя погода, и ты снова скоро будешь здоровой и цветущей. Тебе необходимо набрать вес, сердце мое. Я никогда не видела тебя такой осунувшейся, как тогда, когда мы уезжали из кондоминиума. (Прости, что повесила на тебя столько забот в последнюю минуту; этот банк оказался настоящей вонючкой — видишь ли, не хотел возвращать нам залог, пока мы не покрасим заново потолок! Не видела я на нем никаких пятен от дыма, он и до того был желтый.)
У тебя были тогда проблемы со здоровьем, но они есть у всех нас. Например, мочевые пузыри у женщин с возрастом становятся капризными. Иногда ни капли не выдавишь, хоть очень хочется, а в другой раз стоит засмеяться или чихнуть — и тут же трусы обмочишь. Это все показывают по телевизору, смотришь — и узнаешь в себе жалкую развалину. Moi, у меня, к примеру, кожная аллергия на солнце, мои легкие слишком изношены изнутри, десны усохли до того, что образовался периодонтит. А что касается тебя, то мой диагноз: ты просто была в депрессии. Может быть, из-за смерти Джейн — она была пилюлей, горькой пилюлей, но мы должны были ее проглотить. А может, из-за того, что ты — старшая из нас всех, но ты всегда была нашим лидером: старшей сестрой, которая, предполагается, должна быть мудрой, и ты была самой сильной в магии, несмотря на то что Джейн умела летать, немножко, как летающая белка. Но я думаю, то, что Богиня сделала тогда с Джейн, заставило тебя (тебя, Лекса) задуматься: не бессмыслица ли все это? Ладно, пусть бессмыслица. Я сейчас живу в общенациональном штабе распространения бессмыслицы, но не поддаюсь ей. Я принимаю жизнь такой, какова она есть, день за днем. Если смотреть прямо вверх, мимо всех этих новых конструкций (чертовы «Дампстеры» [68] загораживают все парковки!), то еще можно увидеть кусочек голубого неба. Где-то посреди всего этого — я имею в виду, всего того, что существует, не зря же оно существует миллиарды световых лет — должен все-таки быть смысл существования, и его немало.
Мне удалось вытянуть из Криса, как он устраивал нам те разряды-удары; я говорю — нам, хотя меня он, судя по всему, приберегал напоследок. Это было основано на экспериментах Даррила, и делал он это с помощью оставшегося от него оборудования. Согласно квантовой теории, которая является не столько теорией, сколько беспомощным описанием того, как безумно устроен мир, что неоднократно доказано, если вы расщепляете частицу, фотон, например, одна ее половина начинает вращаться по часовой стрелке, а другая — против; и когда вы измеряете спин одной, вращающейся по часовой стрелке, даже если половинки разлетелись далеко друг от друга, другая будет неизменно вращаться в обратном направлении с тем же спином, пусть у них и не будет никакой возможности сообщаться. Это называется взаимодействием между разделенными системами. И это — одно из призрачных явлений, касающихся частиц: они представляют собой не только частицы, но одновременно и волны, и одиночный фотон, проходящий через две позиции, образует интерференционные схемы сам с собой; электрон и его антивещество, позитрон, возникают из ниоткуда и вступают во взаимодействие, пусть и всего на одну миллиардную или триллиардную долю секунды. Приблизительно. Так ученые объясняют возникновение Вселенной — какое-то антивещество забыло нейтрализовать вещество. Или какая-то виртуальная частица соскользнула в не-виртуальность. Идея Даррила, когда он все еще надеялся стать великим изобретателем и заработать кучу денег, которые были ему нужны, чтобы путешествовать и вести экстравагантный образ жизни, — он надеялся продать свою идею армии США, но на самом деле этот способ позволяет убить только одного человека за раз, да к тому же довольно медленно, — так вот, его идея состояла в том, чтобы соединить этот принцип взаимодействия между разделенными системами со своим экспериментом над электронами. Это похоже на колдовство, основанное на внушении, которое мы когда-то практиковали. Одна из особенностей такого колдовства заключается в том, что оно действует только на людей из твоей, так сказать, собственной деревни, на тех, кого ты знаешь. Для воздействия электронами на расстоянии нужно, чтобы жертва находилась достаточно близко, как минимум в пределах маленького города. Даже молния не может пролететь больше одной-двух миль. И еще надо располагать чем-нибудь из личных вещей жертвы, в которых сохраняется ее электронное вещество. Почему тебя, когда ты, пройдя через комнату, берешься за ручку двери, бьет током? Потому что при трении подошв о ковер на них скапливаются электроны с ковра, а их избыток притягивается протонами дверной ручки. Тебе кажется, что разряд входит в тебя, между тем как на самом деле он выходит. Помнишь, как комбинация прилипала к ягодицам, когда женщины еще носили комбинации, и как это бесило, хотя комбинации и не искрили так, как искрят волосы, когда расчесываешь их в темноте. Это были лишние электроны, которые искали то, что называется электростатическим равновесием.
Дальше (знаю, знаю, меня это тоже уже утомило): еще одна странность (даже вызывающая гадливость, но ведь Даррил и впрямь вызывал гадливость, хотя бывал таким забавным) состоит в том, что со времен наших теннисных турниров и банных развлечений в поместье Леноксов Даррил сохранил кое-какие предметы нашего туалета, которые мы, будучи то ли слишком пьяными, то ли слишком распущенными, то ли находясь под влиянием чувства вины, забывали забрать, когда наконец отбывали домой к своим несчастным, покинутым безгрешным детям. Шорты и тенниски, носки, головные повязки, гребни, трусы и даже лифчики, наверное, оставались в раздевалке или на бортике тиковой бочки, и он хранил их вместе с сувенирами, остававшимися от других душ, которые он пытался поймать, а когда Кристофер сообразил, чьи это вещи, и когда Грета Нефф, которая (в отличие от нас) отнеслась к нему с большим сочувствием после того, как он осиротел, предупредила его, что после долгого отсутствия мы возвращаемся в Иствик, он раскопал электронную пушку, хранившуюся в лаборатории Даррила (они вообще-то стоят гроши, в каждом телевизоре есть такая трубка, она излучает крохотные точки, которые движутся к электронно-лучевому экрану от основания катодно-лучевой трубки, откуда она их выстреливает в процессе термоэлектронной эмиссии, и проходят через отверстие в аноде — я все это сама изучила, никогда не принадлежала к числу тех ленивых авторов, которые нанимают лакеев, чтобы те проводили за них подобные изыскания), вдул в нее из Джейниных, а потом и твоих интимных вещиц, на которых пот высох тридцать лет назад, кучу электронов и в соответствии с теорией взаимодействия разделенных систем стал обстреливать вас ими. В ваших телах создавался избыточный заряд, который не только генерировал «удары», но и нарушал функционирование всех ваших внутренностей, а также подрывал моральный дух. Это было жестоко. Но Крис и впрямь страшно злился из-за своей сестры. Метод действовал весьма приблизительно, но мир квантов вообще неточен, все это лишь вероятности; ни о чем нельзя сказать наверняка, что оно действительно существует; пока нечто не измерено, оно остается призраком, а измерительные инструменты, вторгаясь в структуру, так нарушают ее, что последующие измерения становятся невозможными. Как бы то ни было, ни о чем больше не волнуйся, моя старая любовь. Кристофер поклялся, что электронная пушка Даррила сломалась — она стала барахлить после того, как вызвала у Джейн аневризму, — и он сам понятия не имеет, как ее починить, а платить специалисту нечем. Деньги у нас — деликатная тема, но это вообще из другой оперы.
Нью-Йорк, как я уже сказала, — это бесконечная суета и раздражение, и все же, вспоминая Иствик, я вижу, что и там есть свои отрицательные стороны. (Томми Тортон прислал мне вырезки из дешевого, отпечатанного на ксероксе листка, который ни в какое сравнение не идет со «Словом». Оказывается, «Немо» наконец продали, правда, «Данкен донатс» пообещал сохранить некоторые его исторические особенности при обновлении. Унитарианцы отложили свой антииракский поход на после Дня труда, а потом идея потихоньку и вовсе рассосалась, война в Ираке не вызвала такого бурного протеста, как вьетнамская, добровольцы и призванные национальные гвардейцы продолжают умирать, а людей больше беспокоит состояние экономики.) Так вот, рассказываю дальше: однажды вечером, после того как мы погуляли по городу с Кристофером, — знаю, я слишком часто и надолго бросала тебя в те последние десять дней, но я боролась за спасение твоей жизни: соблазняла человека с очень слабым сексуальным потенциалом и сердцем хладнокровного убийцы в придачу, — я проводила его до дома Неффов (Грета всегда язвительно выражала ему недовольство, если просекала, что он встречался со мной), осталась одна где-то между Хемлок- и Вейн-стрит и направлялась к началу Док-стрит, где припарковала свой «БМВ», когда вдруг очутилась в жуткой, кромешной тьме, словно окунулась в бездонную лужу, я даже не могу тебе этого описать. Это случилось возле унитарианской церкви, которая когда-то была конгрегационалистскои, а до того — пуританским молельным домом, где проводились эти их трехчасовые бдения, во время которых помещение обогревалось только ящиками-подставками для ног, где тлели угасающие угли, разве что не дававшие замерзнуть насмерть. Нигде не горели ни уличные фонари, ни свет в окнах. Я стояла возле какого-то дома, но не знала, кому он принадлежит, — если подумать, в Иствике много домов, чьих хозяев мы не знаем, хотя казалось, что мы знаем в этом городе всех. Так вот, я стояла в этой первозданной тьме, словно в ошметке, оставшемся от леса, когда здесь повсюду еще был лес и люди в жалких деревушках ложились спать, дрожа от страха, что после захода солнца на них нападут индейцы. Я не видела ничего, лишь слабые контуры деревьев и кустов — высоких, возможно, это была туя — на фоне чуть более светлого неба, на котором не было ни звезд, ни луны, и казалась себе совершенно потерянной и слепой, находясь всего в нескольких кварталах от «Бэй-сьюперетта», лившего потоки света на тротуары и освещавшего путь припозднившимся катерам, возвращавшимся в бухту, и детям, которых еще не хватились дома и которые шумно толпились возле «Бена-энд-Джерри», где когда-то была парикмахерская. Я слышала шуршание автомобильных шин, но была одна, как в пустыне, и чувствовала себя, словно ребенок, которого заперли в шкафу, — помню, мои родители-неандертальцы грозились сделать это со мной в детстве, но, кажется, так и не сделали. Вот тогда я и подумала: как же непрочно держится цивилизация на этом континенте. Эта первобытная тьма всегда готова поглотить ее снова.
Крис до смерти любил ходить на могилы Дженни и своих родителей на новом участке Кокумскуссокского кладбища, и там при дневном свете было хорошо видно, насколько состарились гранитные плиты, как они потемнели от перегноя и покрылись лишайником, на многих почти нельзя было уже разобрать имен и дат. Но имелось много и свежих могил, края плит здесь были еще острыми, люди, которых я знала в старые времена в Иствике, гнили под ними в своих длинных ящиках под землей, но продолжали жить в моем сознании; перед моим мысленным взором возникали яркие картинки, лица знакомых людей: кто-то смотрел прищурившись, кто-то смеялся или что-то говорил… Их живые лица пребывали во мне, как будто моя голова была кладбищем другого рода, подвижным, усеянным искрами, вспыхивающими, словно светлячки, так же, как маленькие, никем не высаженные ромашки сами по себе вырастают из-под земли там и сям на настоящем кладбище.
Но давай мы с тобой не будем поддаваться страху. Мы выжили. Так же, как Крис. Пока я это писала, он был дома, уходил, возвращался. Я советовалась с ним по поводу кое-каких технических терминов, хотя вряд ли тебе так уж важна точность. Среди того, чему он меня научил, есть удивительное объяснение причины, по которой мы видим что бы то ни было: оболочка, состоящая из проносящихся вокруг нас электронов, окружающих каждое атомное ядро, отбрасывает фотоны назад, нам в глаза. И еще электроны всегда ищут просвет, который можно заполнить, так что это действительно похоже на любовь, хоть вы и подняли меня на смех, когда я это сказала. Он просит передать тебе привет и сказать, что приносит свои извинения, если у тебя остались еще какие-то неприятные ощущения, и что он был сумасшедшим, когда винил колдовство в чем-то реально случившемся.
Mucho amor (теперь здесь все говорят по-испански).
68
Фирменное название большого металлического мусоросборника.
«Сьюки» было нацарапано красным с той нервной корявостью, которая свойственна людям двадцать первого века, отвыкшим держать в руках ручку. Под своим именем она написала телефонный номер с кодом 212 и свой ист-сайдский адрес. Александра бегло прочла страницы плотно набранного на компьютере текста и положила письмо на стеклянный столик; стекло в горизонтальной проекции отражало оконные рамы, обрамлявшие вид на рыжевато-коричневую, заросшую травой землю высоких сухих прерий такой же скромной, но любимой палитры Запада, как и украшения в ее просторной гостиной, — глиняные горшки племен навахо, зуни, ислета и менее тяжелые, не так тонко изукрашенные сосуды, сделанные Джимом Фарландером; глядя на них, она видела его деликатные руки, ласкающие крутящуюся глину. Маленький навахский коврик был младшим братцем большого, прибитого к саманной стене на несолнечной стороне. Кожаные стулья и глубокие диваны, обитые тканью, повторяли ту же цветовую гамму или ее недостаток, что и скотоводческий край за окном.
Александра вернулась к отсутствию: отсутствию буйной иствикской зелени и такому же звонкому, как утреннее пение петуха, отсутствию Джима. Ей казалось, что ощущение его отсутствия со временем сгладится так же, как затягивается рана или каждую весну возрождается к жизни дерево. Но нет, с мужским упорством, которое она так любила, сжав губы, он оставался далеко и дарил ее тишиной, в которой мысли могли свободно ходить по кругу, что они и делали.
Забот было много. Его магазин, который в жаркие месяцы мог позволить себе отдохнуть в истоме, нужно было открывать снова и наполнять товаром. Она должна вернуться к гончарному кругу, чтобы создавать свою собственную, пока пробную, фарландеровскую керамику. А еще она могла начать снова лепить своих малышек, свои маленькие феминистские фетиши, не соревнуясь больше с мужем за место у печи для обжига. За время ее отсутствия дел поднакопилось, хотя она платила своей уборщице Марии Грейвулф, чтобы та присматривала за домом и пересылала ей счета и письма, которые выглядели важными. Среди корреспонденции, которая, сточки зрения дальновидного понятия о приоритетах коренной жительницы Марии, не была достаточно важной, чтобы ее пересылать, скопилось много уведомлений о собраниях консультативного совета Дома Мейбел Додж Лухан, несколько налоговых квитанций, увы, прискорбно просроченных, письмо от Уорда Линклейтера, оплакивающее ее отсутствие и приглашающее ее на ужин, как только она вернется, а также зловеще напоминающее в постскриптуме, что ни он, ни она не становятся моложе. Еще одно письмо пришло от хозяина галереи в Санта-Фе, который хотел поговорить с ней об устройстве ретроспективной выставки «неоиндейской» керамики Джима Фарландера, — ей не нравилось слово «неоиндейская», но, вероятно, оно было образовано по аналогии с «постмодерном». Она будет рада видеть, что Джим удостоен такой чести, ответила она.
Ей нравилось снова ездить на собственной машине, хотя допотопный «форд-пикап» нуждался в починке коробки передач. Нравилось опять видеть вокруг яркие желто-красные номерные знаки с надписью «Страна очарования» вместо род-айлендских холодных бело-голубых с надписью «Океанский штат». Ее воскресший телефон без конца звонил, донося до нее требования и приглашения ее таосских приятелей — брюзжащих и сильно пьющих художников. Александра чувствовала себя теперь лучше, здесь она больше была самой собой. Неприятные ощущения в организме, в которых она подозревала симптомы рака, и изматывающая тошнота отступили. Аппетит возвратился после первой же ложки горячей сальсы с сухой маисовой лепешкой и первого же мексиканского обеда, состоявшего из кесадильяс [69] , черных бобов и риса. Ноги стали меньше неметь, хотя она все еще спотыкалась на неровной земле и с трудом вставала с дивана. Да, она была старой дамой, от этого никуда не денешься. Смерть притаилась за углом вместе с Уордом Линклейтером, приглашавшим на ужин. Но, вернувшись сюда, на Запад, она перестала ощущать свою старость. Она чувствовала себя, как один из тех внезапно вспыхивающих ослепительно белых грозовых фронтов, которые не теряют силу, обрушиваясь дождем, как бы высоко над горами ни поднимались. Ее старый черный лабрадор Пепел пережил эти два месяца в собачьей конуре, и они с ним возобновили свои прогулки по желто-коричневому высокогорью — собака и женщина, одинаково прихрамывающие от артрита и слабости ног.
69
Сытная острая закуска из курицы и фасоли.
Какие коварно-обманчивые иллюзии, можете вы сказать, позволяют себе эти Богом забытые женщины! Прощая себе непростительное, сбрасывая с себя чувство вины так же легко, как в молодости сбрасывали одежду. Одна из них грязными руками лепит из глины маленьких пухлых идолов, другая — зыбкую связь с наперсником самого дьявола, третья отправилась в предуказанное небытие, и конец ее был непристойным. Господь ведет точный учет; Ему до последнего пенни известна сумма долгов, которые взыщет смерть. И окончательный счет ревизии не подлежит — ни возрождениями нового явления, ни упокоения нет. В лучшем случае для неизбранных есть блаженное забытье, которое кладет конец всем желаниям, страхам и мучительному смятению. Мы возблагодарили Небеса за то, что дали увидеть нам, как нечестивые распутницы во второй раз бежали, покидая наше неистребимо-надежное селение у моря.
Поглощенная повседневными радостями возобновившейся настоящей жизни, Александра несколько месяцев не отвечала на письмо Сьюки. Рождественские дни выдались холодными, солнечными и были заполнены визитами внуков и взрослых детей; все четверо — Марси, Бен, Линда и даже Эрик, полными составами — сумели приехать. Марси, пользуясь прерогативой старшей сестры, организовала это по электронной почте. Александра противилась такому напору предписанного правилами внимания. Неужели смерть ее действительно так близка, что они сочли необходимым собраться все вместе? Елки у нее не было, но она соорудила перуанский рождественский вертеп из глиняных кукол на подоконнике, среди своего собрания миниатюрных кактусов. Он привел в восторг ее младших внуков, которые без конца накалывали пальцы шипами. Один из них, сын Линды, маленький Боргард уронил и разбил фигурку младенца Христа, лежавшего в своих яслях из раскрашенной глины. Малыш заплакал от ужаса, поняв, что совершил святотатство, и рыдал, пока Александра несколькими ловкими движениями, натренированными в процессе изготовления «малышек», тщательно не склеила все осколки.
— Лучше, чем был, — заверила она смотревшего на нее широко раскрытыми от удивления глазами ребенка.
Позднее, когда новый год стал постепенно разворачиваться вокруг нее, письмо Сьюки начало точить одинокую матрону. В нем чувствовалась поддержка, рука, протянутая вдовой вдове. Она живо представляла себе веселое и жадное до жизни лицо подруги с выцветшими веснушками и пухлой верхней губой, в минуты задумчивости придававшей ему выражение неуверенности и ранимости.
Однажды холодным ветреным январским днем, когда шедший всю ночь снег запорошил олеандр и опунцию на ее оконной картине, а далеко на востоке засияла, покрывшись свежим белым покровом, вершина Сангре де Кристо, она неожиданно для самой себя набрала номер, который Сьюки написала ей красными чернилами. Аппарат на дальнем конце зазвонил так часто, что она ожидала услышать механический голос автоответчика, но вместо этого услышала голос Сьюки: «Алло?» По сдержанному глухому тону, каким было произнесено это единственное слово, Александра поняла, что Кристофер бросил ее; он снова растворился в своей половине мира, той, которую унаследовал от Даррила ван Хорна.
— Лекса? — с ведьмовской интуицией догадался этот настороженный голос.
— Ну? — ответила Александра, польщенная. — Куда мы отправимся вместе в этом году?