Чтение онлайн

Фашизм стремится создать широкий и «органический» общенациональный блок – от магната финансового капитала до последнего неквалифицированного рабочего. Отсюда его излюбленные идеи государственного авторитета, иерархии, дисциплины, а также собственности, как социальной функции, и труда, как национального долга. Идеи сами по себе не новые, но в данной обстановке и в данном сочетании осуществляемые впервые. В идеале, достаточно, по-видимому, отвлеченном и отдаленном, рисуется «фашистская нация», когда все итальянцы будут фашистами и партийная диктатура сама собою растворится в синдикальном государстве.

Но сейчас фашистский синдикализм своим усиленным вниманием к «предпринимателям», к «творческой буржуазии» представляет собою явление особого рода. Он в этом отношении отличается и от французского синдикализма, и от английского гильдеизма. Правда, и те в своих программах решительно восстают против огосударствления промышленности. Но они меньше всего склонны предоставлять руководящую экономическую роль частному капиталу и частным предпринимателям. Они постулируют определенную связанность хозяйственной жизни. Однако реальная обстановка заставила фашистское государство, не отказываясь от идеи «собственности-функции», в очень широком масштабе эту «функцию» поощрять и пестовать: того требовали соображения о развитии производительных сил страны. В результате частная собственность получила возможность чувствовать себя достаточно свободно, а хозяйственная «связанность» оказалась примененной по преимуществу к рабочему классу (запрещение стачек, увеличение рабочего дня и проч.). Вот почему в социалистическом лагере и утвердился взгляд на фашизм, как на «новую форму буржуазной диктатуры».

Правда, «ультралиберальный» период фашистской политики не был особенно продолжителен. Логика современного «культурного государства» оказалась непреодолимой и для фашизма. В полном согласии с самим собой, он мало-помалу, по мере улучшения хозяйственного положения страны, усиливал влияние государственной власти и в области экономической. Им даже был как-то поставлен вопрос о системе «твердых цен». Состоятельные классы приучались сознавать свою ответственность перед государством и нести надлежащие повинности. Элементы «государственного капитализма» явственно различимы в современной итальянской экономике: соблюдая начало соразмерности частного и государственного хозяйства, она склонна постепенно и мало-помалу расширять сферу деятельности последнего. Но все это, однако, – в обычных рамках современного европейского государства, не больше и не дальше.

Вопреки упорным устремлениям и упованиям Муссолини, доселе провозглашающего, что фашизм призван открыть перед человечеством новые социальные горизонты, – протекшие годы фашистского режима свидетельствуют о чрезвычайной живучести именно «старых горизонтов» в нынешней политике Италии. Еще рано подводить итоги. Но нельзя закрывать глаза на бесспорную истину: ни в области внешней политики, ни в области основных начал политики экономической фашизм еще не только не сказал подлинного «своего слова», но даже и не приступил к его существенному и действенному произнесению. Он интересен как симптом нового момента а развитии старого мира, – пока не больше. Он показателен своими тенденциями, своими методами, своей постановкою отдельных социально-политических проблем. Несомненно, он любопытен как острый кризис демократической государственности классического типа. Он характерен реставрацией неких утверждений и ценностей, которые, казалось, были навсегда забракованы демократическим веком. Наконец, – и это главное, – он оказался решающим фактором национального оздоровления Италии после войны. Но какой-либо существенной и принципиально «новой эры» большого масштаба он пока не создал. И если его вожди до сих пор не оставили мысли об этой новой эре, то в лучшем случае вопрос о ней нужно признать нерешенным. Фашистское государство, плененное прошлым, осаждается волнами буржуазно-индивидуалистической, частно-хозяйственной стихии, проявляющей свою историческую упористость, жизненность, цепкость. И, поскольку субъективные умыслы фашистских идеологов и самого вождя направлены на «мировой опыт», на «новый строй, какого еще никогда не было в истории человечества», – налицо «борьба жизни с идеей» и «отступление идеи перед натиском жизни». Дальнейшее развитие социальных отношений прояснит сакраментальный вопрос: «чья возьмет?». В таких случаях, впрочем, дело обыкновенно кончается неким «средним решением»…

С этой точки зрения русская революция, по-своему развертывающая ту же социальную тему, ту же панораму борьбы между «инерцией жизни» и «опережающей жизнь идеей», представляется, бесспорно, явлением несравненно более грандиозным, «эпохальным», оригинальным и поучительным, нежели итальянский фашизм. Она бесконечно «фундаментальнее», радикальнее, целеустремленнее, содержательнее, хотя и несоизмеримо ужаснее, разрушительнее, трагичнее. И своими лозунгами, и своими успехами, победами, своей конкретной политикой, и своими ошибками, срывами, неудачами, – всею своей драматической диалектикой она воплощает воистине беззаветную, самозабвенную, напряженнейшую волю к «новому миру», большому всемирно-историческому рубежу. И вместе с тем именно ей, прозревающей и творящей новую эпоху, суждено одновременно стать наглядным свидетельством относительной расплывчатости исторических рубежей и относительной незыблемости некоторых элементов старого мира: ведь в «старом» всегда есть частица «вечного», в «будущем» всегда живут «образы прошлого»…

Рядом с русским размахом, русскими масштабами и возможностями итальянские события неизбежно бледнеют. Но из этого еще, конечно, не следует, что сами по себе они не заслуживают пристального внимания и интереса. Вряд ли можно сомневаться, что вслед за русской революцией итальянский опыт в его внутренней и внешней динамике останется характерным культурно-идеологическим и социально-политическим знамением переживаемой ныне человечеством исторической эпохи.

Как всякая цельная политическая концепция, фашизм есть одновременно действие и мысль: действие, которому присуща доктрина, и доктрина, которая, возникнув на основе данной системы исторических сил, включается в последнюю и затем действует качестве внутренней силы.

Поэтому эта концепция имеет форму, соответствующую обстоятельствам места и времени, но вместе с тем обладает идейным содержанием, возвышающим ее до значения истины в истории высшей мысли.

Нельзя действовать духовно на внешний мир в области велений человеческой воли без понимания преходящей и частичной реальности, подлежащей воздействию, и реальности вечной и универсальной, в коей первая имеет свое бытие и жизнь.

Чтобы знать людей, нужно знать человека, а чтобы знать человека, нужно знать реальность и ее законы. Не существует понятия государства, которое, в основе, не было бы понятием жизни. Это есть философия или интуиция, идейная система, развивающаяся в логическую конструкцию или выражающаяся в видении или в вере, но это всегда, по крайней мере, в возможности, органичное учение о мире.

Таким образом, фашизм не понять во многих его практических проявлениях – как партийную организацию, как воспитательную систему, как дисциплину, – если не рассматривать его в свете общего понимания жизни, то есть понимания духовного.

Мир для фашизма есть мир не только материальный, манифестирующий себя лишь внешне, в котором человек, являющийся независимым индивидом, отдельным от всех других, руководится естественным законом, инстинктивно влекущим его к эгоистической жизни и минутному наслаждению.

Для фашизма человек – это индивид, единый с нацией, Отечеством, подчиняющийся моральному закону, связующему индивидов через традицию, историческую миссию и парализующему жизненный инстинкт, ограниченный кругом мимолетного наслаждения, чтобы в сознании долга создать высшую жизнь, свободную от границ времени и пространства. В этой жизни индивид путем самоотрицания, жертвы частными интересами, даже подвигом смерти осуществляет чисто духовное бытие, в чем и заключается его человеческая ценность.

Итак, фашизм есть духовная концепция, возникшая также из общей реакции века против ослабляющего материалистического позитивизма XIX века. Концепция антипозитивистская, но положительная; не скептическая, не агностическая, не пессимистичная, не пассивно оптимистическая, каковыми являются вообще доктрины (все негативные), полагающие центр жизни вне человека, который может и должен своей свободной волей творить свой мир.

Фашизм желает человека активного, со всей энергией отдающегося действию, мужественно сознающего предстоящие ему трудности и готового их побороть. Он понимает жизнь как борьбу, помня, что человеку следует завоевать себе достойную жизнь, создавая прежде всего из себя самого орудие (физическое, моральное, интеллектуальное) для ее устроения. Это верно как для отдельного человека, так и для нации и для человечества вообще.