Чтение онлайн

В Виченце один ростовщик много раз просил некоего монаха, пользовавшегося очень большим влиянием и постоянно произносившего проповеди о нравах, выступить со всей силою против ростовщиков, чтобы заклеймить как можно красноречивее этот порок, сильно распространенный в городе. Он повторял эту просьбу с такой настойчивостью, что это уже становилось монаху в тягость. Когда кто-то стал выражать удивление, что он так упорно настаивает на осуждении того промысла, которым он сам существует, и спросил, почему он так часто об этом напоминает, ростовщик ответил: «В нашем городе много людей, которые дают деньги в рост. Поэтому ко мне приходят немногие и я ничего не зарабатываю. Если проповедь убедит других оставить занятие ростовщичеством, заработай всех остальных попадут ко мне». Об этом монах потом сам мне рассказывал, смеясь.

Некто, здоровьем слабый и отнюдь не богатый, задумал жениться. Приглашенный родителями невесты к ужину в летний день, он привел с собою друга, которого просил всякий раз прибавлять что-нибудь к тому, что сам он будет говорить о себе. Будущая теща похвалила его плащ. Он заметил, что у него есть другой гораздо лучше. Друг прибавил, что есть и третий, еще вдвое роскошнее. Тесть спросил, есть ли у него именье. Жених ответил, что у него есть поместье за городом, которое вполне его обеспечивает. Друг сейчас же присовокупил: «А что же, забыл ты разве о другом своем поместье, которое обширнее этого и приносит тебе столько дохода?» И всякий раз, когда жених чем-нибудь хвалился, друг прибавлял вдвое. Наконец, когда тесть, видя, что он ест мало, стал его угощать и жених заметил, что летом он чувствует себя не совсем хорошо, друг прибавил, чтобы не упустить случая усугубить похвальбу: «Больше того: он и летом хворает, а зимою гораздо хуже». Эти слова вызвали всеобщий смех. Стало ясно, что человек легкомысленно похвалялся, чтобы снискать незаслуженное одобрение. И поплатился за свою глупость.

Некий миланский доктор, человек без образования и без сообразительности, попросил птицелова, который собирался охотиться на птиц с совою, взять и его на охоту, которую ему хотелось посмотреть. Птицелов согласился. Он укрыл его вместе с совой под листвою и строго наказал не проронить ни слова, чтобы не спугнуть птиц. Но этот болван, когда птицы слетелись, сейчас же стал кричать, что птиц много и что пора дергать сеть. При звуках его голоса птицы улетели. Птицелов крепко его выбранил, и он обещал молчать. Птицы собрались еще раз, и глупец снова воскликнул, но на латинском языке: «Птиц очень много», думая, что, если он будет говорить по-латыни, птицы его не поймут. Птиц опять как не бывало. Ловля была испорчена, и охотник еще более резко стал корить доктора за то, что он заговорил. А он в ответ: «Неужели же птицы знают по-латыни?» Этот странный ученый был убежден, что птицы разлетелись не потому, что их испугал звук его голоса, а потому, что они поняли то, что он сказал;

В праздник св. Христофора некий проповедник, обращаясь к народу, красноречиво восхвалял святого за то, что он носил на своих плечах Христа, и беспрестанно вопрошал: «Кто на земле сподобился такого избрания, чтобы носить на себе спасителя?» И когда он назойливо повторял, неизвестно в который раз: «Кто сподобился такой милости?» — одному веселому человеку в толпе это надоело, и он воскликнул: «Осел, который нес на себе мать и младенца».

Подобным же образом одни купец из Анконы пошутил насчет св. Кириака (этого святого, изображаемого с большой бородою, Анкона чтит как патрона города). Купец этот тоже попал в большую бурю и, боясь быть погребенным в волнах, обещал принести в дар св. Кириаку целый дом в течение известного срока. Когда срок прошел, купец покаялся в этом на исповеди своему приходскому священнику. Священник, почуяв выгоду, принялся убеждать его исполнить обет, и купец обещал, что он постарается снять со своей совести эту тяжесть. Но священник стал часто и с горьким упреком ставить ему на вид, что нельзя откладывать без конца исполнение обета. Назойливые ли приставания священника или вспыхнувшее в нем нечестие вырвали наконец у купца такие слова: «Не надоедайте мне больше с этим делом, потому что мне случалось обмануть бороды подлиннее, чем у Кириака».

Один монах францисканского ордена ухаживал за моей знакомой, настоятельницей монастыря в Риме, и все просил, чтобы она уступила его желаниям. Но она отвергла его настояния, боясь забеременеть и подвергнуться за это наказанию. Тогда монах обещал дать ей ладанку, которая, если она будет носить ее на шее на шелковой нитке, предохранит ее от зачатия и позволит ей отдаваться, кому захочет, не боясь ничего.

Настоятельница поверила и уступила, ибо это отвечало ее собственным желаниям. Через три месяца она убедилась, что беременна. Монах скрылся, заметив, что дело неладно. Настоятельница поняла, что она обманута, развернула и вскрыла ладанку, чтобы посмотреть, что там написано. Там оказались итальянские слова: «Asca imbarasca, non facias te supponi et non implebis tascam» [124] . Превосходное заклинание против беременности.

Анджелотто, кардинал римский, человек злой на язык и насмешливый, был говорлив, но не всегда благоразумен. Когда папа Евгений был во Флоренции, к Анджелотто пришел, чтобы навестить его, очень шустрый десятилетний мальчик и приветствовал его коротко, но необыкновенно изящно. Анджелотто подивился серьезности мальчика и его уменью говорить. Он задал ему несколько вопросов, на которые тот ответил вполне складно. Тогда, обращаясь к присутствующим, Анджелотто сказал: «Дети, одаренные таким умом и столь образованные с малых лет, глупеют с годами и к старости становятся совсем слабоумными». Мальчик сейчас же ответил: «Должно быть, в детстве вы были самым образованным и самым умным из всех ваших сверстников». Кардинал был очень смущен быстрым и остроумным ответом того, кого он считал ребенком и кто, однако, уличил в глупости его самого.

Один остроумный человек, мой знакомый, спросил у монаха, что угоднее богу — слово или дело. Монах ответил, что дело. «Значит, — заметил тот, — больше заслуги перед богом у того, кто делает четки, чем у того, кто их перебирает, творя молитву» [125] .

Один обитатель Губбио по имени Джованни, человек чрезвычайно ревнивый, все думал, как лучше всего узнать, изменяет ли ему с кем-нибудь жена. В конце концов он придумал хитрое средство, достойное ревнивца. Он оскопил себя с той целью, что если после этого жена его забеременеет, то это будет доказательством ее измены.

А вот случай с другим священником. Он объяснял народу евангелие и, рассказывая, как наш спаситель накормил пятью хлебами пять тысяч человек, оговорился и сказал не «пять тысяч», а «пятьсот». Его причетник тихо заметил ему, что он ошибся в числе и что евангелие говорит о пяти тысячах. «Молчи, дурак, — зашипел на него священник. — Хорошо будет, если они поверят и тому числу, которое я сказал».

Мне хочется среди этих наших рассказиков припомнить остроумные слова кардинала Авиньонского, человека очень умного. Когда папы имели пребывание в Авиньоне [126] , перед ними, чтобы придать больше пышности их выходу, вели много лошадей без всадников, в богатом убранстве. Французский король с негодованием спросил у кардинала, сопровождало ли когда-нибудь такое великолепие апостолов. «Конечно, нет, — отвечал кардинал. — Но ведь апостолы жили в те времена, когда и у королей были другие нравы, ибо они были пастухами и сторожами стад».

Один монах, который часто проповедовал народу, имел, как все глупые люди, привычку кричать очень громко, и одна из женщин, бывших в церкви, плакала, слушая его крики, переходившие в рев. Монах несколько раз заметил это и, думая, что женщина растрогана его словами, которые будят в ней любовь к богу и голос совести, призвал ее к себе и спросил, почему она плачет и не его ли слова растрогали ее душу и заставили проливать эти благочестивые — так он думал — слезы. Женщина отвечала что ее действительно очень трогают и больно сокрушают его громкий голос и его крики. Она вдова, и от мужа ей остался ослик, благодаря которому она зарабатывала себе на пропитание. Этот ослик имел привычку часто, днем и ночью, реветь, совсем так, как монах. Теперь ослик околел, она осталась без всякой поддержки в жизни. И когда она слушает громкие восклицания проповедника, они ей кажутся похожими на голос ее ослика; ослик приходит ей на память, и она невольно бывает растрогана до слез. Так этот глупец, скорее крикун, чем проповедник, ушел, увидев свою глупость посрамленной.