Чтение онлайн

«Для нас, рожденных жить под землей, тьма должна быть всегда и всюду», — думал Рыжий.

Сова кричала над пустырем, перелетая с места на место. «Сова чует мертвечину под землей и злится, что не может найти ее», — думал Рыжий.

Лягушонок боялся сов и летучих мышей. Рыжий ругал его за это, ибо тот, кому суждено остаться одиноким, не должен ничего бояться; серый осел при жизни боялся собак, а теперь, когда они гложут его кости, ему все равно, потому что он не чувствует боли.

— Ты привык работать на крышах, как кошка, — говорил Лягушонку Рыжий, — а теперь совсем другое дело! Раз тебе пришлось жить под землей, словно кроту, нечего бояться летучих мышей: это просто старые мыши, у которых есть крылья, а крысы и мыши не боятся мертвецов.

Лягушонок очень любил говорить о звездах, ему доставляло удовольствие объяснять Рыжему, что делается там, на этих звездах; он рассказывал, что там-то и есть рай и живут на небе умершие праведники, которое никогда не огорчали своих родителей.

— Кто тебе это сказал? — спрашивал Рыжий.

И Лягушонок отвечал, что об этом ему рассказывала мать.

Тогда Рыжий почесывал голову и хитро улыбался, строя гримасы, как это делают озорные мальчишки.

— Твоя мать так говорит тебе, потому что вместо штанов тебя следовало бы обрядить в юбку! — Потом, задумавшись, Рыжий добавлял: — Мой отец был очень добрый и никому зла не делал, а его называли дуралеем. Теперь он лежит где-то там, внизу; нашлись все его инструменты, и башмаки, и штаны, которые я ношу.

Вскоре Лягушонок, которому уже некоторое время нездоровилось, опасно заболел, и его пришлось вечером вывезти из штольни на осле. Его положили между корзинами; он дрожал от лихорадки и был похож на мокрого цыпленка. Кто-то из рабочих сказал, что мальчишка никогда не привыкнет к работе в копях: надо родиться шахтером, чтобы работать здесь и остаться в живых.

Рыжий гордился тем, что происходит из семьи шахтеров, что он остался сильным и здоровым, несмотря на тяжелую жизнь. Он взваливал себе на плечи Лягушонка и подбадривал его, как умел, — то бранью, то пинками.

Но как-то раз, когда Рыжий ударил Лягушонка по спине, у того хлынула горлом кровь. Перепуганный Рыжий стал осматривать его нос и горло, желая узнать, что он там повредил. Рыжий клялся, что не мог причинить Лягушонку особенного вреда, поколотив его, и в доказательство он бил себя камнем по груди и спине. Один из рабочих так ударил Рыжего, что зазвенело, как будто ударили в барабан. А Рыжий и не покачнулся; только когда рабочий ушел, он сказал:

— Видишь, со мной ничего не случилось, а ударил он меня гораздо сильнее, чем я тебя, честное слово!

Лягушонок не поправлялся, у него шла горлом кровь и лихорадка не прекращалась.

Тогда Рыжий стал утаивать деньги из недельной получки, покупал Лягушонку вино, приносил горячую похлебку, отдал ему свои почти новые штаны, чтобы ему не было холодно. Но Лягушонок продолжал кашлять, временами задыхаясь, а по вечерам у него снова начинался приступ лихорадки. Рыжий укрывал его соломой, укладывал около горящего очага, молча наклонялся над ним, сложив на коленях руки; он пристально вглядывался в него своими широко раскрытыми глазами, словно хотел запечатлеть в своей памяти образ Лягушонка. Когда Рыжий слышал, что Лягушонок тихо стонет, когда он видел изменившееся лицо и потухший взгляд, в точности как у серого осла, когда тот, тяжело дыша, подымался с ношей на спине по крутому подъему, он думал: «Чем так мучиться, лучше бы ты поскорей сдох. Хорошо бы тебе поскорей сдохнуть!»

Хозяин уверял, что Рыжий способен размозжить череп Лягушонку и что за Рыжим надо хорошенько приглядывать.

В понедельник Лягушонок не пришел на работу в копи, и хозяин обрадовался, потому что больной мальчик был только помехой: работать он не мог.

Рыжий узнал, где живет Лягушонок, и в субботу пошел навестить его. Бедный Лягушонок был уже одной ногой в гробу, и мать его плакала в отчаянии, словно сын ее был из тех, что зарабатывают десять лир в неделю.

Рыжему было непонятно отчаянье матери; он спросил Лягушонка, почему его мать так кричит и плачет, ведь он вот уже больше двух месяцев зарабатывает меньше, чем проедает. Но бедняга Лягушонок не слышал, что ему говорит Рыжий, и, казалось, считал перекладины на потолке. Тогда Рыжий призадумался — он понял, почему мать Лягушонка в таком отчаянии: ее сын всегда был хилым и болезненным, и она смотрела на него как на младенца, которого надо еще кормить грудью. А он, Рыжий, всегда был здоровым и сильным, и его мать никогда не плакала, потому что не боялась потерять его.

Через некоторое время в копях узнали, что Лягушонок умер, и Рыжий подумал, что теперь сова кричит ночью и по нем, — и он пошел в тот овраг, куда ходил вместе с Лягушонком. От осла остались только обглоданные собаками кости. И Лягушонок тоже будет таким, подумал Рыжий, а мать Лягушонка перестанет плакать, — ведь его мать, вдова Мишу, утешилась после смерти отца: вышла замуж за другого и переехала в Чифали; сестра тоже вышла замуж, и дом их был заперт.

Теперь, когда Рыжего били, он на это не обращал внимания: когда он умрет, как Лягушонок и осел, он больше ничего не будет чувствовать.

Приблизительно в это же время на работу в копи поступил какой-то человек, раньше он здесь никогда де работал; держался он особняком, как будто прятался от всех. Рабочие говорили между собой, что новичок бежал из тюрьмы и что если его поймают, то он попадет на долгие годы обратно в тюрьму. Тут Рыжий узнал, что тюрьма — это такое место, куда сажают воров и таких негодяев, как он, Рыжий; там их держат взаперти и следят за ними.

С этих пор Рыжий стал интересоваться новичком, который побывал в тюрьме и бежал оттуда. Но, проработав несколько недель, беглый без обиняков заявил, что устал от этой жизни кротов и предпочитает каторгу работе в копях, потому что тюрьма по сравнению со штольней — рай, и он согласен вернуться туда добровольно.

— Так почему же все, кто работает тут, не уходят в тюрьму? — спросил Рыжий.

— Потому что не все рыжие и отпетые, как ты, — ответил ему Хромой. — Не беспокойся, ты туда попадешь и там подохнешь.

Но Рыжий погиб в копях, так же как его отец, только случилось это иначе.

Как-то раз надо было исследовать штрек, который, как считали, вел в большую штольню, расположенную слева, со стороны долины. Если это было так, то понадобилось бы меньше рабочих рук. Но в любом случае была опасность заблудиться там и не вернуться обратно. Поэтому никто из рабочих, у кого были семьи, не решался идти, даже если бы ему пообещали золотые горы. А у Рыжего никого не было, кто бы получил золото за его шкуру, если бы она так ценилась. Тут-то и вспомнили о нем и послали его исследовать этот штрек. Рыжий подумал о шахтере, который заблудился там несколько лет назад и непрестанно бродит взад и вперед в потемках, зовя на помощь, но никто не слышит его. Рыжий ничего не сказал. Да и к чему было говорить? Он взял инструменты отца — кирку, заступ, фонарь, захватил мешок с хлебом, фьяско с вином — и ушел.

Больше о нем никто ничего не слышал.

Так от Рыжего не осталось даже горсточки костей. И мальчишки, работающие в копях, вспоминая о нем, говорят шепотом: они как будто боятся, что он появится снова, — огненно-рыжий, с глазами как у кошки.

А теперь пришла очередь рассказать о Печном Горшке. Это большой чудак, который выделяется среди многих дурней на ярмарке, и каждый прохожий высмеивает его на свой лад. Это прозвище он заслужил по праву, потому что сначала господь бог, затем жена заботились, чтобы у него в доме всегда был горшок с едой, а он назло куму, дону Либорио, ел и пил лучше самого короля.

Тому, кто никогда не страдал ревностью, — да избавит и освободит нас святой Исидоро от этого порока, — и всегда пребывал в блаженном покое, а потом вдруг вздумал сойти с ума, уготовано место на каторге.

Печной Горшок захотел во что бы то ни стало жениться на Венере, хотя он не был королем, и у него не было королевства, и он должен был рассчитывать только на собственные руки, чтобы заработать на хлеб. Напрасно его мать, бедняжка, говорила ему:

— Оставь в покое Венеру, она тебе не пара. Она прикрывает мантилькой только половину головы и выставляет ногу, когда идет по улице. Старики знают больше нас, и нужно слушаться их для нашего же блага.