Чтение онлайн

К тому же перед началом соревнований до Панина дошли слухи, что его старый знакомый и соперник Сальхов, не надеясь на победу честным путем, решил применить по отношению к противнику психическую атаку. И действительно, как только Панин начал выполнять вторую фигуру — восьмерку на одной ноге назад, среди тишины на весь каток раздался голос Сальхова: «Разве это восьмерка?! Она совсем кривая!»

Панин не обратил внимания на эту выходку, поскольку отлично понимал: восьмерка вышла безукоризненной.

На следующей фигуре Сальхов вновь начал скандалить, получил замечание от судьи, тем не менее продолжал выкрики. Панин отдавал себе отчет, что результат этой части программы, скорее всего, был предрешен с самого начала. Дело в том, что состав судейской коллегии был подобран самым неблагоприятным для него образом — в нее вошли два шведа и швейцарец, личный друг Сальхова. В общем, как и следовало ожидать, шведа вытащили на первое место по итогам первого дня соревнований. Назавтра было назначено исполнение специальных фигур. Их рисунки с объяснениями также предоставлялись судьям накануне. Когда Сандерс передал фигуры Панина судьям, те единогласно заявили, что одна из них просто невыполнима или в рисунке кроется какая-то ошибка. Сандерс подтвердил, что все будет исполнено в точности по чертежу. Так и вышло. Все фигуры были отработаны идеально: конечная линия сливалась с начальной без зазора. Разглядев фигуры до старта, и Сальхов, и ближайшие конкуренты просто отказались от выступлений — сдались без боя. Судьям ничего более не оставалось, как поставить Панина на первое место. Он получил 219 баллов из 240. Это было олимпийское «золото»!

Технарь

В жизни Панина была еще одна Олимпиада — 1912 года в Стокгольме. Но туда он отправился в качестве стрелка из пистолета. Да-да, он был не только отменным фигуристом, но и великолепным стрелком (а помимо этого, как указывал в анкетах, занимался серьезно футболом, велоспортом, теннисом, фехтованием, греблей, парусным и лыжным спортом).

О стокгольмской Олимпиаде, ставшей для него менее удачной (он занял 8-е место в личном зачете и 4-е — в командном), у него сохранились воспоминания как о чем-то сумбурном. «Мы прибыли довольно поздно, — рассказывал он, — когда город уже был наводнен иностранцами и все гостиницы переполнены. Наше руководство не позаботилось своевременно об удобном размещении, и поэтому всем нам пришлось остаться жить на пароходе. Вообще организация нашей поездки оказалась ниже всякой критики. Все как будто нарочно было направлено на то, чтобы подорвать возможность успешного выступления». В общем, что говорить: на той Олимпиаде нашим отличиться не удалось.

А дальше завертелись события, которые отодвинули спортивную жизнь в сторону. Началась Первая мировая, затем грянула революция. Панина назначили инструктором всеобуча по лыжам, велосипеду и фехтованию, затем — инструктором по лыжам для комсостава стрелковой дивизии имени товарища Киквидзе. И все-таки в 1930-м он возвращается на каток — руководит кружками инструкторов фигурного катания. Через три года начинает преподавать в Институте имени Лесгафта и становится руководителем школы мастеров фигурного катания. Его наставления, в том числе начинающим фигуристам, передавались чуть ли не из уст в уста. Вот одно из них, сохранившееся в архиве Лидии Киселевой: «Когда вы обзавелись хорошими коньками, привинченными к плотно сидящей обуви, и в соответствующем одеянии идете на каток в первый раз испробовать свои силы, не забудьте одного: ни одно искусство не дается сразу; искусство катания на коньках не составляет исключения; только редкие лица, одаренные исключительными способностями к этому спорту, не испытывают хотя немного горьких мытарств в преддверии грядущего наслаждения. Поэтому не смущайтесь, если первые шаги ваши будут совершенно неудачны, не разочаруйтесь, если сначала у вас ноги будут подвертываться или разъезжаться в разные стороны, и не приходите в отчаяние, если при каждом движении вас будет манить непреодолимое желание стать на четвереньки: при некоторой настойчивости и при помощи более опытных друзей непослушные конечности обыкновенно вскоре приходят в должное повиновение, и начинающий может кое-как держаться на ногах».

Отдельные советы у него имелись и для более опытных фигуристов. Эти рекомендации сохраняют свою актуальность и до сих пор востребованы начинающими тренерами. По мнению специалистов, никто так глубоко и обоснованно не разработал вопросы теории и методики фигурного катания, как это сделал Панин. «Он досконально изучил технику катания, — говорит Лидия Киселева. — Он не только сам себе сочинял невероятные фигуры и придумывал модели коньков, которые до сих пор остаются эталоном. Он был самый настоящий технарь». Но при этом думавший и о красоте исполнения номеров. Он говорил, что главный залог успеха — живость катания: «Само собою разумеется, что все самые эффектные и трудные вещи обязательно включаются в программу и составляют основание ее. Таких гвоздей обыкновенно не бывает слишком много. Сюда относятся трудные прыжки, пируэты всех родов. Хорошее исполнение подобных фигур само по себе настолько поражает глаз зрителя, что пренебрегать ими нельзя».

С 1937 года и до начала войны Панин полностью сконцентрировался на тренерской работе и воспитал, по оценкам экспертов, сильнейшую в СССР группу фигуристов. Дальнейшие планы нарушила Вторая мировая, на фронтах которой погибло и несколько его учеников.

Его счастье

Панин, а ему к началу войны уже 69 лет, остается в Ленинграде. Он продолжает работать в «Институте Лесгафта, который напоминал тогда растревоженный улей. На институтском стадионе Панин обучал бойцов партизанских отрядов — показывал приемы рукопашного боя, учил бросать гранаты и связки бутылок с горючей смесью. Попутно писал методички для солдат: «Каждый самокатчик — связист и разведчик», «Привал лыжников и ночевка в населенных пунктах».

Во время блокады умирают от голода его ученики. Одна из них — Ксения Цезар, в 1914 году принимавшая участие от России в чемпионате мира. Когда ему сказали, что ее не стало, он почему-то переспросил, словно припоминая: «Цезар? Молодая, веселая, в кудряшках?» Наверное, он и сам не выжил бы при тех обстоятельствах, но о нем неожиданно вспомнили в Смольном. На прием к себе его вызвал лично член военных советов Северо-Западного направления и Ленинградского фронта Андрей Жданов и предложил эвакуироваться. На полуторке по ледовой Дороге жизни Панин покинул город. Сначала он оказывается в Москве, где в Институте физкультуры учит студентов тому, что хоть как-то может пригодиться им на фронте — фехтованию на шпагах и рапирах, штыковому бою.

После войны, в 1946-м, он возвращается в Ленинград и опять приступает к тренерской работе. Одна из его учениц, Лидия Соколова, вспоминала, как на тренировки он часто приносил кусочек сала и черный хлеб — угостить ребят. В те годы это было очень и очень кстати.

«В начале 50-х, — вспоминает Лидия Киселева, — его привозили на каток в кресле, завернутого в плед. Он с интересом наблюдал за соревнованиями, награждал победивших грамотами, находил для них какие-то теплые слова. Он всегда был очень приятным человеком, располагающим к общению».

Был ли он счастлив? Сам он никогда об этом не рассуждал и вообще неохотно впускал в свою личную жизнь кого-либо. Детей после себя не оставил, их ему заменили ученики. Наверное, они и составляли его счастье. В последние годы жизни он любил, как в детстве, сидеть у окна, смотреть на падавший снег и представлять, как он быстро мчит на острых коньках по гладкому льду...

Панин ушел из жизни на 84-м году. С 1957 по 1987 год в Ленинграде проводились соревнования фигуристов «Мемориал Н. А. Панина». В 2007-м, спустя 20 лет, турнир памяти первого российского олимпионика возродили.

Попытка № 3

/  Общество и наука /  Телеграф

«Я сделаю из вас либо кощеев, либо олимпийцев!» — гроза нашего техникума по прозвищу Таракан вышагивает вдоль нестройной шеренги первокурсников. То и дело останавливаясь, физрук пристально вглядывается в наши ухмыляющиеся физиономии, словно Наполеон в лица солдат перед Аустерлицем. «Если не в олимпийцев, то хотя бы в спортсменов-инвалидов…» — продолжает Таракан и, топорща усищи, демонстрирует самому нахальному из нас борцовский захват. Ах да, забыл, на дворе стоял 1980-й. Тот самый, олимпийско-застойный…

Минуло четыре года. У оболтусов прорезались усы, а у Таракана — чуток поседели. Сдаем наш самый главный экзамен — физру. Тройка по этому предмету ломала карьеры многих наших потенциальных краснодипломников. Я один из них. За четыре года меня научили подтягиваться и даже не сваливаться с турника при выполнении подъема переворотом. Единственная дисциплина, так и не давшаяся мне, — толкание ядра. Понаблюдать за моими мучениями, помнится, сбегалось полтехникума. Причем бывалые зеваки держались вне зоны разлета, ибо знали, что снаряд из моих рук может полететь по любой траектории. Ядро было моим личным крестом, пыткой и ночным кошмаром.