Чтение онлайн

— И вы публично повинились перед депутатами после того, как слегка пощипали их.

— Да, но особо подчеркнул: это относится только к адресованной Думе оговорке. Исключительно к ней! Пошел на такой шаг после разговора с Константином Эрнстом, в котором он убеждал меня, что мой розыгрыш был мальчишеством. Я согласился.

— Но встретившись с гендиректором Первого канала и извинившись перед Госдумой, вы дали интервью Олегу Кашину, где подробно рассказали, как в действительности случилась та самая оговорка. Чем серьезно подставили Эрнста, отбивавшего вас от депутатских нападок.

— Очень сожалею о той беседе. С моей стороны она не была продумана, я сказал лишнее, совершил глупость, невольно создав дополнительные проблемы Константину Львовичу, ни в каком виде их не заслуживавшему.

— Вы, Владимир Владимирович, не производите впечатления человека, который, извините, не фильтрует базар.

— Тем не менее. Никто не застрахован… Всегда думаю, что говорю, и уж точно не говорю, что не думаю. А тут, увы, должен признать: да, лажанулся. Понесло почему-то. Дико неприятно! Наверняка нашлись люди, которые преподнесли Эрнсту все под нужным углом зрения: вот, мол, каков Познер… И он имел полное право счесть, что все так и есть. Мне было не по себе, на время я даже отказался от любых интервью коллегам. Вам в том числе…

— После этого у вас был еще разговор с Эрнстом?

— Извинился перед ним. Константин Львович мне не звонил, я сам напросился на встречу. Пришел и сказал, что прошу прощения. Мы пожали друг другу руки и на этом поставили точку.

— Но ведь любой ваш выпад в сторону власти так или иначе бьет по первому лицу канала. Из Кремля и Белого дома вряд ли станут звонить Познеру, чтобы вправить мозги, а Эрнсту могут. И наверняка звонят.

— Вы правы. Ситуацию, когда каждый последующий ход только ухудшает положение игрока, в шахматах называют цугцвангом. Вот и мы имеем нечто подобное. Стоит сказать что-нибудь неугодное режиму, тут же под удар попадает Эрнст. Получается, ничего нельзя говорить? Тогда в чем смысл моей работы? Константин Львович прекрасно понимает все риски, при этом не бьет меня по рукам, не ограничивает свободу. Известно, что наша программа выходит в прямом эфире на Дальний Восток, и при желании есть возможность что-то аккуратно вырезать, убрать из версии для Москвы. Так сказать, остановить на подступах к столице. Пока работаю в студии, в аппаратной практически всегда сидит руководящий товарищ. Это Андрей Писарев, отвечающий за общественно-политическое вещание канала.

— Смотрящий.

— У нас прекрасные отношения с Андреем Андреевичем. Контроль за Познером, уверяю вас, не главная его работа, но если Писареву кажется, что сказанное в эфире может вызвать недовольство наверху, он, предупредив меня, докладывает Эрнсту. Таковы правила игры. За несколько лет выхода программы было лишь несколько случаев, когда я слышал просьбу что-либо изменить. В этом смысле у нас товарищеские, открытые отношения с Константином Львовичем. Он умный человек и намного лучше меня знает, что происходит в высших сферах. Я всегда говорю: «Если вас что-то смутит в программе, позвоните, и мы это обсудим». Эрнст неукоснительно соблюдает условие. И в истории с обсуждением «закона Познера» он был на моей стороне, защищал. Утверждаю абсолютно точно. Поэтому к гендиректору Первого канала не могу испытывать ничего, кроме признательности.

— Тем не менее постоянно проверяете длину поводка.

— Безусловно. Полагаю, если это станет сильно раздражать Эрнста, он мне скажет. А я отвечу. Как не проверять? Поводок есть у каждого, на сей счет не питаю никаких иллюзий.

— Но роль «еврея при губернаторе» вас устраивает?

— Я не играю роли, а делаю свою работу, как хочу и считаю нужным. Если кто-то вкладывает в нее тот смысл, о котором говорите вы, пожалуйста. Меня это абсолютно не волнует и не задевает. Называйте, как хотите, только не мешайте. Никому и никогда не показываю вопросы, подготовленные для гостя, не даю до эфира прочесть прощалку, с которой обращаюсь к зрителю после интервью. Это мое правило.

— А внутренний цензор?

— Взвешиваю две вещи. Хочу ли продолжать делать свою работу. И несу ли ответственность за тех, кто входит в мою команду. В принципе я совершенно вольный человек. Обладая гражданствами Франции и США, что вызывает дикую злобу у тех, кто именует себя русскими патриотами, имея квартиру в Париже, что тоже не добавляет любви ко мне части российского общества, могу хоть завтра развернуться, сесть в самолет, улететь и не возвращаться. За жизнь я заработал достаточно, чтобы не оказаться на паперти. Не говоря уже о том, что с большим удовольствием буду жить в Париже. Очень люблю этот город.

— Ну и? За чем дело стало, Владимир Владимирович? Чемодан — вокзал — Париж!

— Нет. Пока нет. Я ведь и работу люблю не меньше. Ценю и дорожу ею. Как бы вам сказать, чтобы не прозвучало совсем пафосно? Горжусь, что у меня есть зритель, который прислушивается к моему мнению, доверяет тому, что говорю. Люди подходят на улицах со словами: «Можно пожать вам руку?» Такого не будет ни во Франции, ни в Штатах. Там я буду обеспеченным пенсионером, и только. А здесь могу задавать вопросы далеко не самым последним людям в России.

— Вот вы в прошлом году делали интервью с Медведевым. Смотрел я его, и не покидало чувство, словно играете в поддавки с премьером, не хотите обидеть острыми вопросами, не дожимаете.

— Меня застигло врасплох, что он вообще согласился прийти в студию. Я ведь позвал Дмитрия Анатольевича, обратившись напрямую в эфире. Через два дня позвонила госпожа Тимакова, пожурила, сказав, что так не приглашают, и подтвердила готовность патрона участвовать в программе. Заранее вопросы никто не просил, что все же необычно для персоны подобного ранга. Кроме того, во мне есть некий… как бы точнее выразиться... пиетет. Должность собеседника обязывает быть предельно корректным с ним. Я и был. Так же вел бы себя и с президентом Грузии или с премьер-министром Израиля. Доступно объясняю?

— В общих чертах.

— Я не стремился непременно приложить Медведева. Это вообще плохая цель для журналиста. Личная неприязнь к человеку не должна быть главенствующей, если берешь у него интервью. Да, соглашусь, беседа с Дмитрием Анатольевичем стала не лучшей в моей жизни, мог бы жестче формулировать вопросы, но не сделал этого.

— А Путина вы звали?

— Через Дмитрия Пескова, пообещавшего передать просьбу. Дней через десять он позвонил и сообщил, что Владимир Владимирович не придет. Без объяснения причин. Я подумал, по-своему это даже логично. Какой смысл? С ним бы я разговаривал не как с Медведевым.

— Без подыгрыша?

— Безусловно.

— Почему?

— Может, по той причине, что воспринимаю Путина более серьезно.

— Вам часто бывает скучно с собеседником? Порой кажется, что маетесь в студии.

— Мне никто не навязывает гостей. Могут порекомендовать, но не обязать. Да, иногда приглашаешь человека, рассчитывая на интересный разговор, однако ничего не получается. Что поделать? К примеру, с Димой Хворостовским у меня хорошие отношения, а интервью не сложилось. Я и так, и сяк, нет, не пошло. А с Марией Гулегиной, которую совсем не знаю, отлично поговорили. Иногда случаются такие открытия.

— С Ириной Яровой было еще круче.

— Да, это любопытно. Мы ведь звали ее как соавтора более сотни законопроектов, внесенных в Думу. Яровая согласилась на интервью не сразу. Склонен считать, она серьезно готовилась к встрече, может, советовалась со старшими товарищами по «Единой России». Полагаю, было решено мочить Познера, показать всем, что он сука, жидовская морда и американский шпион.

— А вы не ожидали такого поворота.

— Первую треть программы думал, что сможем разговаривать, потом понял, что нет. Дальше мне предстояло определиться, как себя вести. Сдержаться было крайне трудно, но я дал возможность Яровой излить накопленное до дна, чтобы зритель увидел ее во всей красе.