Чтение онлайн

2. После описанных происшествий некто Иуда сын Иуды, один из начальников, подчиненных Симону, которому последний вверил охрану одной башни, отчасти, быть может, из сожаления к безжалостно убитым, больше, однако, из опасений за свою собственную участь, созвал десять самых преданных ему солдат и обратился к ним со следующими словами: «Доколе мы будем терпеть такие ужасы? Разве мы себя спасем тем, что останемся верными злодею? Разве не воюет уже против нас голод? Или не близко ли уже вторжение римлян? И как предательски поступает Симон со своими благодетелями! У него мы всегда должны дрожать за свою жизнь, между тем как на слово римлян можно смело положиться. Предадим же стену и спасем себя и город. Что касается Симона, то для него не будет слишком жестокое возмездие, если он, лишенный всякой надежды на спасение, чем скорее понесет кару». Склонив такими словами этих десятерых, он к утру разослал остальных своих подчиненных на разные позиции для того, чтобы сохранить свой план втайне, сам же он, в третьем часу, начал вести с башни переговоры с римлянами. Одни из последних относились к его предложению с презрением, другие с недоверием, большинство же не хотело принять его потому, что по их расчету город вскоре должен был без всякой опасности для них попасть в их руки. Тем не менее Тит начал было приближаться со своими тяжеловооруженными к стене. Но в эту самую минуту неожиданно нагрянул Симон, который, узнав о заговоре, быстро занял башню, тут же на глазах римлян перебил солдат и изуродованные их тела сбросил со стены.

3. В это время Иосиф, который не переставал делать свои напоминания, во время одного из своих обходов вокруг стены получил удар брошенным на него камнем в голову и так был ошеломлен им, что моментально упал на землю. При виде этого иудеи устремились наружу и наверно потащили бы его в город, если бы Тит не отрядил быстро людей для его защиты. В то время, когда солдаты дрались между собою, Иосиф в бессознательном состоянии был унесен. Мятежники, думая, что они покончили с человеком, смерти которого они алкали, громко возликовали. Весть об этом быстро распространилась среди остального населения города и произвела удручающее впечатление, так как они думали, что действительно умер тот, присутствие которого внушало им смелость переходить к римлянам. Когда мать Иосифа, содержавшаяся в заключении, узнала о смерти своего сына, она сказала приставленным к ней стражникам из Иотапаты, что она вполне верит этому слуху, но будь сын ее даже жив, она бы не имела от него никаких радостей. Но наедине со своими прислужницами она с горечью воскликнула: «Так вот что судила судьба мне, детьми благословенной матери! Сына, на которого я могла надеяться, что он предаст мой прах земле, я сама теперь не могу хоронить!» Однако скорбь ее, равно как и злорадство разбойников не были продолжительны. Иосиф скоро оправился от полученного им удара, вновь появился перед стеной и крикнул своим противникам: «Немного времени еще пройдет, и вы должны будете дать мне удовлетворение за мою рану!» Народ же он опять призывал на добровольную сдачу. Его появление вновь воскресило надежды граждан и внушило вместе с тем страх мятежникам.

4. Многие, побуждаемые нуждой, открыто соскакивали со стены и бежали к римлянам; другие бросались вперед с камнями в руках, делая вид, что идут в бой, а затем скрывались у неприятеля. Но их постигала еще худшая участь, чем тех, которые оставались в городе; утоление голода, которое они находили у римлян, еще больше ускоряло их смерть, чем самый голод, пожиравший их дома. Ибо, вследствие голода, они являлась к римлянам распухшие и как бы одержимые водянкой; и вот, переполняя в таком состоянии свой пустой желудок, они лопались. Только те избегали этой горькой участи, которые, наученные опытом, медленно умеряли свой голод и лишь постепенно вводили пищу в отвыкший от питания организм. Однако и спасшихся таким путем ожидало еще другое несчастье. Сирийцы заметили, что один из перебежчиков при испражнении подбирал золотые монеты. Последние, как мы уже выше сообщали, они бывало проглатывали прежде, чем покидали город, так как мятежники всех обыскивали. А золота было очень много в городе: за двенадцать аттик покупали такое количество золота, какое, обыкновенно, имело стоимость двадцати пяти аттик. Как только хитрость эта была обнаружена на одном перебежчике, разнесся слух по всем лагерям, что переметчики приходят наполненные золотом. Тогда многие арабы, а также и сирийцы вскрывали животы искателям убежища, чтобы отыскать золото в их внутренностях. Это было самое страшное из всех бедствий, постигших иудеев: в одну ночь было распорото около двух тысяч человек.

5. Когда Тит узнал об этом гнусном деле, он был готов оцепить виновных всадниками и всех их расстрелять; однако громадное количество этих виновных удерживало его от своего намерения, ибо подлежавших наказанию было гораздо больше, чем погибших упомянутым образом. Ввиду этого, он созвал к себе предводителей вспомогательных отрядов и начальников легионов (ибо и римляне были замешаны в этих зверствах) и, обратившись с негодованием к тем и другим, произнес: «Неужели среди моих солдат есть такие, которые, из-за гадательного барыша, способны совершить нечто подобное? Неужели они не стыдятся своего собственного оружия, сделанного также из золота и серебра?» Арабам и сирийцам он сказал: «А вы, в чужой для вас войне, хотите прежде всего самовольно удовлетворить ваши инстинкты, а затем, за вашу свирепую кровожадность и вашу ненависть к иудеям, сделать ответственными римлян. Вот некоторые из моих собственных солдат уже разделяют с вами ту позорную репутацию, которой вы пользуетесь». Самим же солдатам он грозил смертью за повторение этого преступления и отдал приказ по легионам, чтобы подозрительные были выделены и приведены лично к нему. Но жадность к деньгам, как видно, не боится кары; человеку врожденна отвратительная любовь к наживе и ничто не подвергает его стольким опасностям, как сребролюбие, ибо всякая другая страсть имеет свой предел и может быть обуздана страхом. Во всем этом, впрочем, участвовала и рука Провидения, Которое отвергло весь народ и все пути спасения превратило для него в пути гибели. То, что Цезарь воспретил своими угрозами, совершалось теперь над перебежчиками тайно: варвары встречали и резали беглецов еще прежде, чем другие могли их заметить; оглядываясь, чтоб не быть замеченными кем-либо из римлян, они их вскрывали и вынимали из внутренностей омерзительную добычу. Впрочем, только в некоторых найдено было золото, большинство же пало жертвой несбывшихся надежд убийц. Ввиду этой опасности многие решившиеся уже на переход к римлянам теперь воздерживались от этого [1249] .

6. Между тем Иоанн, когда у народа уже нечего было брать, обратился к святотатственному грабежу: массу принадлежавших Храму священных даров, богослужебной утвари, кувшинов, чаш и столов он приказал расплавить; даже посланные Августом и его супругой в дар кружки для вина не были пощажены. В то время, когда римские императоры во все времена окружали Храм почетом и умножали его сокровища, иудей сам расхитил дары иноземцев. Своим окружающим он говорил: «Предметы, посвященные Богу, можно без всякого стеснения употребить на служение Богу, а те, которые борются за Храм, имеют право черпать из него средства к существованию». На этом основании, он позволил себе также взять из внутреннего храма священного масла и священного вина, которые священники хранили для окропления жертв всесожжения, разделил их между народом, а последний, без страха, израсходовал того и другого больше гина [1250] . Я не могу умолчать о том, что мне внушается скорбью. Мне кажется, если бы римляне медлили уничтожением этих безбожников, тогда сама земля разверзлась бы и поглотила бы город, или его посетил бы потоп, или, наконец, молнии стерли бы его, как Содом; ибо он скрывал в себе несравненно худшее из всех поколений, которые постигли эти кары. Безумие их ввергло в гибель весь народ.

7. Но зачем мне перечислять в отдельности все бедствия народа? Достаточно вспомнить показания Манная, сына Лазаря, бежавшего в те дни к Титу и утверждавшего, что через одни единственные ворота, находившиеся под его охраной, со дня разбития лагеря перед городом, то есть от 14-го ксантика до 1-го панема вынесено было сто пятнадцать тысяч восемьсот восемьдесят мертвых. Поистине ужасающее число! А между тем Маннай не был начальником стражи, а был поставлен у ворот для ведения счета только тем мертвецам, за погребение которых уплачивалось из городской кассы; но было еще много умерших, которых хоронили родные и близкие. Погребение состояло в том, что трупы выносили за город и там их бросали на произвол судьбы. Многие перебежчики из высшего сословия, прибывавшие за Маннаем, определяли число мертвых из неимущего класса, выброшенных за ворота, в 600 000; число остальных никак нельзя было определить. Когда, рассказывали они дальше, не было возможности, вследствие недостатка сил, выносить умерших бедняков, последних сваливали в большие дома и здесь их запирали. Мера пшеницы доходила в цене до таланта; а когда затем, вследствие обнесения города стеной, нельзя было доставать и зелени, голод увеличился до того, что люди рылись в клоаках, шарили в старом навозе, чтобы отыскивать жалкие крупицы корма. То, чего раньше нельзя было видеть без отвращения, сделалось теперь предметом питания. Римляне, слыша только рассказы об этом, проникались сожалением, мятежники же, которые видели все это своими глазами, оставались вполне равнодушными к этому, пока не пришел и их черед испытать нужду. Злой рок их ослепил, и они не видели, что предстояло городу и им самим.

1. Бедствия Иерусалима с каждым днем становились ужаснее; но они только сильнее возбуждали мятежников и делали их все более свирепыми, ибо голод похищал теперь свои жертвы не только из народа, но и из их собственной среды. Бесчисленные трупы, сваленные кучами в самом городе, представляли страшное зрелище, распространяли чумоносный запах и даже мешали воинам в их вылазках: точно на поле сражения, после кровавого боя, они в своих наступлениях должны были переступать через тела мертвых. Но ступая на трупы, они не испытывали ни страха, ни жалости и не задумывались даже о том, что в этом поругании умерших кроется грозное предзнаменование для них самих. С руками, оскверненными братоубийством, они вступали в бой с чужими, как будто хотели этим – мне, по крайней мере, так кажется – бросить вызов Божеству за то, что оно так долго медлит наказанием. Ибо давно уже перестала воодушевлять их к войне надежда на победу – ее место заменило отчаяние. Римляне, напротив, хотя доставка строевого леса причиняла им большие затруднения, окончили валы в двадцать один день, причем, как выше было замечено, все окрестности города, на 90 стадиев в окружности, были совершенно оголены. Печален был вид всего края. Страна, которая прежде щеголяла своими древесными насаждениями и парками, была теперь повсюду опустошена и обезлесена. Из чужестранцев, знавших прежнюю Иудею и великолепные предместья Иерусалима, никто не мог удержаться от слез при виде тогдашнего опустошения и от выражения скорби об этой страшной перемене. Война уничтожила всякий след красоты, и если бы кто-нибудь, знавший прежде эту местность, вдруг появился вновь в ней – он бы не узнал ее, а искал бы города, перед которым он стоял.

2. Новые валы послужили источником забот, как для иудеев, так и для римлян. Первые предвидели, что если им не удастся сжечь опять и эти сооружения, покорение города неизбежно; римляне же, если бы и эти валы были уничтожены, лишились бы всяких видов на завоевание города. Ибо добыть еще лесного материала не было никакой возможности, да кроме того, солдаты уже изнурились от постоянных напряженных трудов и приуныли духом от последовавших одна за другой неудач. Даже бедствия осажденных привели к большему упадку духа среди римлян, чем среди жителей города. Ибо последние, невзирая на самые ужасные невзгоды свои, нисколько не смягчились и каждый раз разбивали надежды врагов, с успехом противопоставляя валам хитрость, машинам – крепкие стены, а в рукопашных сражениях – бешеную отвагу. Видя эту силу духа, которой обладают иудеи и которая возвышает их над внутренним раздором, голодом, войной и другими несчастиями, римляне начали считать их жажду брани непреодолимой, а их мужество в перенесении несчастья – неисчерпаемым, и сами предлагали себе вопрос: чего бы только такие люди не могли предпринимать при счастливых условиях, когда несчастье все более и более их закаляет? Ввиду этих соображений, римляне еще более усилили караульные посты на валах.

3. Войско Иоанна в Антонии, подумав об опасности, угрожавшей им в случае если бы стена была пробита, поспешило, еще прежде чем был установлен таран, сделать нападение на неприятельские сооружения. Но на этот раз дело их не удалось: бросившись с факелами в руках, они, не дойдя еще близко к валам, потеряли надежду на успех и потянулись назад. Видно было, что их план страдает прежде всего отсутствием единства: они выступили разрозненными партиями, робко и медленно, одним словом, совсем не в прежнем иудейском духе; не доставало всего того, что всегда отличало иудеев, а именно: смелости, быстроты натиска, общности набега и искусства в прикрытии отступления. Кроме того, совершив на этот раз вылазку с меньшей решимостью против обыкновенного, они встретились с более твердым строем римлян, чем всегда: последние своими телами и вооружениями прикрывали насыпи вплотную, не оставляя незащищенного места, куда можно было бы бросить огонь, и стояли на своих постах с твердым намерением не давать прогнать себя живыми. Ибо, не говоря уже о сознании, что с сожжением этих укреплений все их надежды превратятся в ничто, солдатская честь уже начала в них возмущаться против того, что хитрость всегда берет верх над храбростью, безумная отвага – над военным искусством, численность – над опытностью, иудеи – над римлянами. Были пущены в ход также и метательные машины, стрелы которых долетали до нападавших. Каждый выбитый из строя образовал препятствие для следовавшего за ним с тыла; да и кроме того опасность, с которой был сопряжен дальнейший натиск, лишала их решимости; находившиеся уже в районе выстрелов отступили еще до боя, одни устрашенные видом выстроенных в образцовом порядке тесно сплоченных рядов неприятеля, другие раненные метательными копьями.

Так они, упрекая друг друга в трусости, все рассеялись, не достигнув никакого результата. Это нападение произошло первого панема. После отступления иудеев, римляне установили стенобитные машины. Тогда защитники Антонии начали метать в них обломки скал, горящие головни, куски железа и всевозможного рода другие стрелы, какие только подвертывались им под руки; ибо при своей уверенности в несокрушимости стен и при всем пренебрежении к римским машинам, они все-таки хотели воспрепятствовать установке последних. Но римляне, напротив, приписывали рьяное усердие иудеев в защите Антонии от машин слабости стен и в свою очередь удвоили рвение, в надежде, что фундаменты поддадутся разрушению. Однако стена в местах нападения не поддавалась. Некоторое время римляне выдерживали беспрерывную стрельбу и, не обращая внимания на все грозившие им сверху опасности, не переставали действовать таранами. Но стоя внизу и подвергаясь ударам камней, беспрерывно бросаемых сверху, часть солдат, образовав из своих щитов кровлю над собою, начала подкапывать руками и рычагами фундамент, и так, работая настойчиво, выломали, наконец, четыре камня. Наступившая ночь положила конец борьбе с обеих сторон. В ту же ночь потрясенная тараном стена внезапно обрушилась на том месте, где Иоанн прокопал мину под прежние валы. Произошло это вследствие обвала самой мины.

4. Это неожиданное происшествие произвело на воюющие стороны действие, обратное тому, какого можно было ожидать. Иудеи, которых непредвиденный и непредупрежденный ими обвал должен был привести в уныние, не потеряли все-таки бодрости ввиду того, что сам замок Антония остался на месте. Радость же римлян, при внезапном разрушении стены, была отравлена появлением другой стены, сооруженной людьми Иоанна позади первой. Хотя приступ против этой новой стены был, по-видимому, легче осуществим, чем против первой, так как развалины первой стены облегчали доступ ко второй; хотя и было очевидно, что она гораздо слабее Антонии и, как вспомогательная стена, может быть легко разрушима; несмотря на все это, никто не осмеливался взойти на эту стену, ибо первые, которые попытались бы это сделать, шли бы на верную смерть.