Чтение онлайн

В Европе называется Си-Ви. Curriculum Vitae. Жизнеописание.

Суета, конечно, не по возрасту: цейтнот активности. Под ливнем, среди молний, и такого грохота, что вместе с небом рвется душа и удивительно, что все стоит, как было, что значит экстремальная страна, и в ней она – на каблуках, с красиво облепленной головкой и в намокающих шелках «Армани», а он все более годясь в отцы, да, ровно вдвое старше и сердечник, прет сумку явно не в подъем, и если эти Интернет-кафе на каждом шагу в Нью-Йорке, то здесь тяжелый случай, зато на дискете она потом находит резюме, которого так ждут там, где провела она полдня, и это резюме уходит туда аттачментом, что стоит только доллар, после чего она сует дискету в свою сумку, которую он продолжает переть до самой станции «Росслин», где эскалатор не работает.

Строили на случай ядерной войны – такой глубокий, что выходит наверху там прямо в черноту, и по крутизне прут человечки, отталкивая ступеньки ногами с рельефными икрами, но только молодые, конечно, заставляющие вспомнить, что Де Уэлдон этот, создатель Ива Джима, для выразительности ваял мускулатуру в обнаженном виде, а после накатывал солдатские портки. Но суть не изменилась. Голые и мертвые. Писатель-ветеран сказал, как припечатал. Отсюда и в вечность – внес другой метафизический момент.

Все прочие, немолодые, прирастая поезд за поездом, толкутся внизу, рассуждая про инфаркты и судебные иски к управлению метрополитена.

Девушка рядом гарцует, от нетерпения прицокивая. Все, решает он. Не смогу отказаться от безумия. Доберусь до вершины, и мордой на асфальт.

Уже заносит ногу, готовый пуститься в свой последний путь, как вдруг по правую руку открывается альтернатива – лифт.

На этот раз его фронтально вдавливает ей в спину. Так, что, к ужасу, встает. Да, господа. Лейдиз энд джентльмен. Эрекция. Как в семнадцать лет. Несмотря на полную неуместность. На все безумие дня, прожитого сразу в трех сезонах – о весне в крови не говоря. На тяжесть ноши, в которую недовольно, поскольку выпирают углами книги, вмяты стоящие за ним.

Она не отшатнулась. Даже если бы и захотела, было некуда. Ни малейшего зазора. Битком набито мокрыми, толстыми, ропщущими служащими. Что оставалось? Заговаривать кровь? Уговаривать упасть? Прямо над ним кто-то высокий и с непробиваемо-могучим брюхом заявил кому-то, что ходок он в принципе хороший. Но только по прямой. Не альпинист.

– А я альпинист, – возразил другой невидимый гигант. – Всходил на эту, как ее…

Лифт прибыл и открылся.

Их разжало.

– Пардон, – надумал он сказать.

Она не отвечала.

Все было черно и мокро, но в Росслине уже сверкало солнце, и, страшно оживившись, девушка заявила, что хочет есть. Только по-настоящему. Не в Макдональде. Толкнулась в двери «Восточного Эдема», но под своей роскошно-лживой вывеской тот оказался заперт, а при рассмотрении сквозь стекла запущен, запылен и брошен навсегда. В пустом аквариуме клетка с пернатыми, мохнатыми от пыли. Тогда куда? Только не в «Бургер Кинг». Непременно нужен был хороший ресторан, но такого в поле зрения не находилось, и они снова оказались в том же заведении, но не с «кондитерской» наружной стороны, а с внутренней «деликатесной», где девушка замялась перед озаренной изнутри витриной.

Снова тут были в искусственном холоде одни.

– Сейчас бы пива. Dos servezas.

– Смеетесь?

– Two big ones.

– Мне пересадку в Техасе делать. Любите селедку?

– Повод отметить, – сказал он, походя к столику, который она выбрала по центру: единственный неубранный.

– Водка? – ужаснулась она.

Он вынес из-за спины руки и поставил на пластик две пластиковые с родниковой.

– Становитесь американцем, – одобрила она, одним движением сворачивая пробку.

Они ели из одной тарелки. Картонной. Пластиковыми вилками. Странно, но и он уже начал привыкать здесь обходиться без ножа, которых она не взяла, хотя и были – тоже пластик, но зато зазубренный. Накалывал то картошку, то селедку, выжидая, когда она отправит с вилки в рот.

– Говоря об эротике…

– Весь внимание.

– Какая может быть эротика, когда даже сексом без презерватива я никогда не занималась.

– Уже интересно…

Но развивать она не стала.

– Вот, что я думаю, – сказала, проглотив. – Любовный момент нам с вами надо сразу исключить.

После лифта тут ничего не скажешь.

– Разумеется.

– Я там пережила такое, что сама мысль… – На мгновение личико приняло страдальческое выражение.

Он проявил участие:

– Харассмент?

– Какой харассмент. Не знаю, как живой осталась. Мозги мне чуть не вышибли.

– Понимаю. Стриктли бизинис?

– По-моему, так будет лучше.

Глядя в тарелку, он кивнул.

Доев, она откинулась на стул, рыгнула, прихлопнула себе рот, после чего извинилась, покрасневши, и оглянулась на витрины. Все-таки дорого у вас в столице. Просто такое место, возразил он. Прощальное. А разве мы уже? Разве не проводит он ее в аэропорт? Автобус – это ведь не дорого, наверно. Нет. Доллар десять. Но сорок пять минут.

Она достала расписание, нашла свой рейс, взглянула на часы. Померкла.

– Придется мне брать такси. Жаль. Смогли бы еще поговорить.

– Самое главное я вам сказал. Дискету, кстати, вы у меня забрали.

– Разве?

– В сумке, – показал он. Не отрывая глаз от пустынной пумы, девушка сказала, что решила еще немного поработать. Что стыдно ей показывать такую грязь.

– Это моя работа.

– Но мне хотелось бы еще подумать. В свете того, что вы сказали. Недосказанность, и все такое.

Он взял бутылку и допил.

– Я вам пришлю потом аттачментом.

– О’кей.

Выбросив мусор, вышли. По диагонали пересекли асфальт по направлению к «Макдональдсу» и только поднялись на тротуар, как рядом притормозило такси – огромный лимузин, за рулем которого был Пушкин, такой же кучерявый, только черный. Что не удивительно, поскольку Вашингтон, Округ Колумбия, – самое большое за пределами Абиссинии поселение беглых эфиопов, потомком которых является великий русский поэт.

– Не исчезай, – сказал он.

– Разве что в Море Дьявола.

– Это где?

– По курсу лежит. Бермудский треугольник.

Он открыл дверцу, и она, раскачав сумку, забросила на заднее сиденье. Повернулась и неожиданно нанесла поцелуй в щеку, с утра гладко выбритую, но теперь, как убедился по пути к метро, шершавую, как наждак.

*

В своей комнате, не уступающей по мрачности тому, что видел он когда-то – и даже не так давно – в картине «Семь» в парижском кинотеатре, на сирены скорой помощи, пожарные и полицейские не обращал внимания, но когда тишину распорол вертолет, поднялся и в два рывка задрал окно. Вид на фонарь, озаряющий свою собственную, на которой и был укреплен, глухую кирпичную стену по ту сторону «аллеи» – потенциально преступного проулка. Внутри шумел кондишн, но снаружи пар был, как в детстве, когда заставляли от ангины дышать свежеотваренной картошкой в мундире. Дым сигареты не хотел проталкиваться в эту влажную среду. Рев вертолета вернулся, поисковый луч мазанул по 13-ой стрит, по аллее, переместившись сразу в невидимый конец квартала, преследуя живую жизнь, воспитанную наверняка в иной системе ценностей. В этом – криминальном – смысле место оживленное, что и говорить. Перекресток культур. Но и не самое погибельное в мире, где все на удивление стало как-то очень интимно близко. Все, что из Европы казалось далеко, теперь почти что рядом. В полночь, когда в соседней комнате, где после рабочего дня Али хлебал под телевизор свой странный суп из йогурта, зазвонил телефон, потом Али, сверкая зубами и сияя иссиня-черным блеском, заглянул к нему: «Твой автор!»