Чтение онлайн

Болотников глянул на есаула и по-доброму улыбнулся.

– Ведаю твое горе. Дочку жаль. Да ведь не в полон отдавать, а замуж. Как ни тяни, как в дому ни удерживай, но девке все едино под венец идти. Самая пора, Григорий. Любаве твоей восемнадцать минуло. Не до перестарок же ей сидеть.

– Любаве и дома хорошо, - буркнул Солома.

Гутарили долго, но так ни к чему и не пришли. Солома уперся - ни в хомут, ни из хомута. Знай свое гнет: не пора девке, да и все тут!

– Худо твое дело, Васюта, - молвил Шестаку Болотников.
– Солому и в три дубины не проймешь.

Васюта и вовсе пригорюнился. Черная думка покоя не дает: "Не по душе я домовитому казаку. Отдаст ли Солома за голутвенного... Так все едино по ему не быть. Увезу Любаву, как есть увезу! Пущай потом локти кусает".

А Солома не спал всю ночь. Кряхтел, ворочался на лавке, вздыхал. Всяко прикидывал, но ни на чем так и не остановился. Утром глянул на Любаву, а та бродит как потерянная, невеселая, аж с лица спала.

– Что с тобой, дочь? Аль неможется?

– Худо мне, тятенька, - со слезами ответила Любава и замолчала.

– Отчего ж худо тебе? Не таись.

– Ты Василия прогнал... Люб он мне.

– Люб? Ужель чужой казак милее отца-матери?

– И вы мне любы, век за вас буду молиться. Но без Василия мне жизнь не мила. Он суженый мой.

Пала перед отцом Любава на колени, руками обвила.

– Пожалей, тятенька! Не загуби счастье мое. Отдай за Васеньку, христом тебя прошу!

Никогда еще Солома не видел такой дочь; глаза ее умоляли, просили участия и сострадания. И Солома не выдержал: украдкой смахнул слезу, протяжно крякнул и, весь обмякнув, поднял дочь с коленей.

– Люб, гутаришь, Васька?

– Люб, тятенька. Уж так люб! Благослови.

Григорий глянул на Любаву, тяжко вздохнул и молвил печально:

– Я твоему счастью не враг, дочь... Ступай за Василия. Кличь мать.

ГЛАВА 4

СВАДЬБА

И начались хлопоты!

Первым делом выбрали сваху и свата. О свахе долго не толковали: ею согласилась быть Агата. А вот на свате запнулись. Выкликали одного, другого, третьего, но все оказались в этом деле неумехи.

– Тут дело сурьезное, - покручивая седой ус, важно гутарил дед Гаруня.
– Надо, чтоб и хозяевам был слюбен, и чтоб дело разумел, и чтоб язык был как помело.

– Да есть такой!
– воскликнул Нечайка Бобыль.
– Тут и кумекать неча. Устимушка наш. Устимушка Секира!

– Секира?
– вскинув брови, вопросил Гаруня.

– Секира?
– вопросили казаки.

И все примолкли. Устим с отрешенным видом набивал табаком трубку. Дед Гаруня, продолжал крутить ус, оценивающе глянул на Секиру и проронил:

– А что, дети, Устимко - хлопец гарный. Пусть идет к Соломе.

– Как бы лишнего чего не брякнул. Солома могет и завернуть экого свата, - усомнился казак Степан Нетяга.

– А то мы Секиру спытаем. Не наплетешь лишку, Устимко?

Секира раскурил от огнива трубку, глубоко затянулся и, выпустив из ноздрей целое облако едкого дыма, изрек:

– Не пойду сватом.

– Як же так?
– подивился Гаруня.
– То немалая честь от воинства.

– Ступай, Устимка, раз казаки гутарят, - произнес Мирон Нагиба.

– Не пойду, коль мне доверья нет, - артачился Секира.

– Тьфу, дите неразумное!
– сплюнул Гаруня.
– Да кто ж то гутарил? Я того не слышал. А вы слышали, дети?

– Не слышали!
– хором закричали казаки.

– Добрый сват Секира!

– Любо!

Гаруня поднял над трухменкой желтый прокуренный палец.

– Во! Чуешь, Устимко, как в тебя хлопцы верят?

– Чую, дедко!
– рассмеялся Секира, и лицо его приняло обычное плутоватое выражение.
– Пойду свашить, Да вот токмо наряд у меня небоярский.

Вид у казака был и в самом деле неважнецкий. Не кафтан - рубище, шапка - отрепье, сапоги развалились.

– Ниче, - спокойно молвил Гаруня.
– Обрядим. А ну, хлопцы, беги по Раздорам. Одолжите у домовитых наряд, Прибоярим Устимку!

И прибоярили! Часу не прошло, как стал казак хоть куда. Нашли для Секиры голубой суконный кафтан, расшитый золотыми узорами, новехонькую шапку, отороченную лисьим мехом, белые сапожки из юфти с серебряными подковами.

Но еще краше вышла к казакам Агата. Была она в багряной атласной шубке с круглым горностаевым воротом, в кокошнике из золотой ткани, богато расшитом мелким жемчугом. Статная, чернобровая, белолицая - глаз не отвести! Глянула лучистыми глазами на Болотникова, улыбнулась радостно. А Болотников будто только теперь увидел ее необычно яркую красоту, влажный блеск ласковых глаз, и какая-то смутная тревога пала на сердце.

"Славная же у Федьки женка", - невольно подумалось ему.

Осенив крестом свата и сваху, дед Гаруня повелел им шествовать к Соломе, но Секира вдруг почему-то повернул вспять.

– Ох, недобрая примета. Расстроит нам свадьбу Устимко!
– досадливо махнул рукой Гаруня.
– Ты чего, хлопчик?

– Кочергу с помелом забыл. Без того свашить не ходят, - отвечал Секира.

– Гарно, хлопец!
– одобрил Гаруня.
– Слышал о таком деле.

Вновь пошли: Агата - с хлебом-солью, Секира - с помелом да кочергой наперевес.

Григорий Матвеич свахой остался доволен: Агата всегда была ему по душе. А вот Секиру принял с прохладцей.

"Баюн и бадяжник1. Ужель другого казака не сыскали?" - с недовольством подумал он.

Однако сват оказался настолько почтительным, настолько степенно и толково свашил, что Григорий Матвеич начал помаленьку оттаивать. Понравились ему и кочерга с помелом, и хлеб-соль, и на диво обстоятельный разговор. Все-то вел Устим по чину да по обычаю, нигде палку не перегнул, нигде лишнего слова не вывернул. Будто век в сватах ходил. И Агата постаралась. Голос ее, нежный, да ласковый, умилил и Григория Матвеича, и Домну Власьевну.

Когда хозяева отведали хлеба-соли, Секира облегченно вздохнул: дело к согласию.

– Хлеб-соль принимаем, а вас под образа сажаем, - молвил по обычаю Григорий Матвеич, легким поклоном указав свату и свахе на красный угол.

Тут Секира и вовсе возрадовался, да и Агата заулыбалась. Трижды земно поклонились они хозяевам и чинно пересели под образа. Домна же Власьевна горько и безутешно заплакала, но Григорий Матвеич прикрикнул:

– Буде, мать!

Домна Власьевна умолкла: была она тиха и покорна, но до конца уже сидела в затуге великой. Тяжко ей было Любавушку в чужие руки отдавать: тяжко было и Григорию Матвеичу, но тот все крепился, и чтоб не тянуть больше разговор и не травить душу, молвил: