Чтение онлайн

— Ступайте за мной, чада.

У старца — переметная сума с пучками трав, на ногах- лапти-шелюжники [197] . Повел парней вперед, в самое непролазное болото.

— Да куда же ты, дед! — воскликнул Васюта. — Там же сплошь трясина. Не пойду!

— Не дури! — осерчал старец. — Не выбраться тебе из болота. А ежели сумленье имеешь — не ходи. Проглотит тебя ходун.

— Не гневайся, старче. За тобой пойдем, — проговорил Иванка.

— Ступайте за мной вослед, — молвил отшельник и больше не оглянулся.

Шли долго, осторожно, мимо трясинных окон, где жижа заросла топкой зеленой ряской, мимо коварных булькающих зыбунов, поросших густой тернавой. Ступи мимо — и тотчас ухнешь в адову яму, откуда нет пути-возврата.

Затем потянулись высокие камыши, через которые продирались еще с полчаса, а когда из них выбрели, взору Иванки и Васюты предстал небольшой островок в дремучей поросли.

— Здесь моя обитель, — сказал отшельник.

Несколько минут шли глухим лесом и вскоре очутились на малой поляне, среди которой темнел убогий сруб, с двумя волоковыми оконцами. Старец снял у порога суму, толкнул перед собой дверь и молча шагнул в келью.

Болотников устало привалился к стене, осунувшееся лицо его было бледно, в глазах все кружилось — и утлая избушка с берестяной кровлей, и вековые ели, тесно огрудившие поляну, и сам Васюта, в изнеможении опустившийся на землю.

Назарий вышел из сруба и протянул Болотникову ковш.

— Выпей, отрок.

Иванка жадно припал к ковшу, а старец окинул его долгим взором и промолвил:

— Боялся за тебя. Недуг твой зело тяжек. Ступай в обитель.

Обернулся к Васюте.

— Заходи и ты, отрок. Встанешь со мной на молитву.

В келье сумрачно, волоковые оконца скупо пропускают свет. Назарий уложил Болотникова и запалил лучину в светце. В избушке — малая печь, щербатый стол, поставец, лавки вдоль стен, в правом углу — темный закоптелый лик Богоматери, у порога — лохань и кадка с водой.

— Помолимся, чадо, — сказал отшельник, опускаясь перед иконой на колени.

— О чем молиться, старче?

— Никогда не пытай о том, отрок. Душе твоей боле ведомо. Молись! Молись Богородице.

Басюта встал рядом, помолчал, а потом надумал просить пресвятую деву Марию, чтобы смилостивилась и ниспослала здоровье «рабу божьему Ивану».

После истового богомолья Назарий неслышно удалился из кельи, а Васюта подсел к Болотникову.

— Старец-то — чисто колдун… Как тебе, паря?

Болотников открыл слипающиеся глаза, облизал пересохшие губы.

— Подай воды.

Васюта метнулся было к кадке, но его остановил возникший на пороге отшельник.

— Водой недуг не осилишь. Буду отварами пользовать.

В руках старца — продолговатый долбленый сосуд из дерева.

— Выпей, чадо, и спи крепко.

Иванка выпил и смежил тяжелые веки.

Проснулся рано. Возле похрапывал Васюта, а из красного угла, освещенного тускло горевшей лучиной, доносились приглушенные молитвы скитника. Когда он воздевал надо лбом руку и отбивал земные поклоны, по черной бревенчатой стене плясали причудливые тени. Вновь забылся.

— Проснись, чадо.

Иванка открыл глаза, перед ним стоял старец с ковшом.

— Прими зелье. На семи травах настояно.

Иванка приподнялся, выпил.

— Ты лежи, лежи, чадо. Сон и травы в недуге зело пользительны.

Назарий положил легкую сухую ладонь на его влажный лоб и сидел до тех пор, пока Иванку не одолел сон.

Минула еще ночь, и Болотникову полегчало; старец дозволил ему выходить из кельи.

— Наградил тебя господь добрым здравием. Иному бы и не подняться. Чую, нужен ты на земле богу.

— Спасибо, Назарий. Травы твои и впрямь живительны.

— Не мои — божьи, — строго поправил отшельник. — Все вокруг божье: и травы, и леса, и ключ-вода, кою ты жаждал. Молись творцу всемогущему…

Васюта оба дня ходил на охоту; добыл стрелой трех глухарей и дюжину уток. Потчевал мясом Иванку, тот ел с хлебом и запивал квасом. Назарий же к мясу не притронулся.

— Чего ж ты, дед? Пост еще далече.

Скитник сердито нахмурил брови.

— Не искушай, чадо. Не божья то пища.

Иванка доел ломоть, сгреб крошки со стола в ладонь, кинул в рот и только тут спохватился, с удивлением глянув на отшельника.

— Слышь, Назарий. Чьим же ты хлебом нас угощаешь?

— Божьим, отрок, — немногословно изрек старец и вновь встал на молитву.

Парни переглянулись. На другой день они пошли на охоту; лук и колчан со стрелами взяли у Назария.

В бору было привольно, солнечно; воздух густой и смолистый. Часто видели лисиц и зайцев, по ветвям елей и сосен скакали белки.

— Зверя и птицы тут довольно. Не пугливы, хоть руками бери.

Вскоре бор раздвинулся, и парни вышли на солнечную прогалину.

— Мать честная. Нива! — ахнул Иванка и шагнул к полю в молодой тёмно-зелёной озими. — Откуда? Глянь, какое доброе жито поднимается?

— Ну, старец, ну, кудесник! — сдвинул колпак на затылок Васюта. — Нет, тут без чародейства не обошлось. Знается наш скитник с волхвами.

Настреляв дичи, вернулись к избушке. Васюта заглянул в открытую дверь, но в келью не пошел.

— Молится Назарий. Устали не знает.

Отшельник вышел из кельи не скоро, а когда наконец появился на пороге, лицо его было ласково умиротворенным.

— Замолил ваш грех, чада.

— Какой грех, старче?

— Много дней и ночей провел в сей пустыни, но живой твари не трогал. Вы же, — скитник ткнул перстом на дичь, — не успев в обитель ступить, божью тварь смерти предали.

— Но как же снедь добывать, старче?

— Все живое — свято, и нельзя то насильем рушить. Всяка тварь, как человек, должна уходить к создателю своею смертью.

— А чем чрево насытить?

— Чем?… Ужель человек так кровожаден? Разве мало господь сотворил для чрева? Разве мало земля нам дарует? Стыдись, чада!

Назарий зачем-то трижды обошёл вокруг скита, затем в минутной раздумчивости постоял у ели, обратившись лицом к закату; от всей его древней согбенной фигуры веяло загадочной отрешенностью и таинством.