Иван Болотников Кн.1
Шрифт:
Одним из таких был Степан Нетяга, недолюбливавший сермяжный люд.
— Будто окромя Дону и земли нет. Шли бы за Волгу аль за Камень. Так нет, в Поле лапти навострили.
Болотников сурово обрывал недовольных:
— Срам вас слушать, донцы. Вы что, сыны боярские али дети царские? Нешто забыли, откуда на Дон прибежали? Нешто вдруг казаками родились?
Роптавшие умолкали.
Весть о стрельцах не напугала Болотникова, однако показываться государевым служилым не хотелось: на Самарскую Луку норовили проникнуть скрытно. Чем неожиданнее приход, тем больше удачи. Но и топтаться на месте не было желания: казаки поободрались, поотощали, и все жаждали дувана.
— Что делать будем, батько? — спросил Нагиба.
— В обход пойдем, — порешил Болотников.
— А коль вновь наткнемся?
— Не наткнемся. Лазутчиков пошлю.
Болотников разбил ертаул на три отряда — по два десятка в каждом — и разослал их в степь.
— Езжайте дугой, держитесь в трех-пяти верстах. И чтоб ни одна душа вас не видела, — напутствовал ертаульных Болотников.
Часа через два прискакал один из лазутчиков.
— Справа степь свободна, батько.
Потом примчался гонец с другого отряда.
— Слева пусто, батько.
— Добро, — кивнул Болотников, однако войско с места не стронул: ждал вестей из третьего ертаула. Но вестей почему-то долго не было. Иван окликнул Нечайку Бобыля.
— Бери пяток казаков и скачи по сакме ертаула. Спознай, что там у них. Да чтоб стрелой летел!
— Пулей, батько!
Шестеро казаков ускакали в степь. Вернулись в великой тревоге.
— Беда, батько! — закричал Нечайка. — Беда, донцы! — спрыгнул с коня и подбежал к Болотникову. Глаза Нечайки были полны печали и гнева. — Весь ертаул уложили, батько… Оба десятка.
Болотников помрачнел, стиснул эфес сабли. Застыло войско, подавленное страшной вестью. Атаман обвел тяжелым взглядом повольников, глухо спросил:
— Что молчите, донцы? Терпеть ли нам зло стрелецкое?
Повольница ожесточилась, взорвалась:
— Не станем терпеть, батько! Побьем служилых!
— Кровь за кровь!
Болотников сел на коня, выхватил из ножен саблю.
— Иного не ждал, донцы. За мной, други!
Войско хлынуло в степь. Обок с Болотниковым скакал Нечайка; немного погодя он показал рукой на гряду невысоких холмов.
— Там батько!
Вскоре казаки подъехали к полю брани, усеянному трупами повольников. Болотников оглядел местность; то была просторная лощина, прикрытая холмами.
— В ловушку угодили.
— Вестимо, батько. Никак, стрельцы их ране приметили да за холмы упрятались, — произнес Нагиба.
Казаки спешились и спустились в лощину. С трупов неохотно снимались отяжелевшие вороны. Казачьи головы торчали на воткнутых копьях.
— Вот еще одна годуновская милость, — зло процедил Болотников.
— Не любы мы Бориске, — вторил ему Васюта. — Ишь как супротив донцов ополчился [249] .
— Собака! — скрипнул зубами Нагиба.
Болотников приказал вырыть на одном из холмов братскую могилу. Казаки собрали павших, сняли с копий головы. Вдруг один из донцов крикнул:
— Сюда, братцы!.. Юрко!
Молодого казака обнаружили в густом ковыле, неподалёку от холмов. Был тяжело ранен, рубаха разбухла от крови. Болотников склонился над ним, приподнял голову.
249
В конце XVI столетия, в связи с усилением феодального гнета и дальнейшим закрепощением крестьян, на Дон бежали тысячи крестьян. Желая как-то сохранить трудовые ресурсы, царское правительство ужесточило борьбу не только с беглым людом, но и с самими казаками, укрывавшими у себя обездоленных крестьян, бобылей и холопов. Особенно обострились противоречия казаков с Москвой при правлении Б. Годунова. («Невольно было вам не токмо к Москве проехать, и в украинные городы к родимцом своим притти, и купити, и продать везде заказано. А сверх того во всех городах вас имали и в тюрьмы сажали, а иных многих казнили, вешали и в воду сажали»). Б. Годунов объявил блокаду вольному Дону. Были устроены заслоны на путях к Дикому Полю, высылались карательные экспедиции, которые захватывали казаков в плен и жестоко казнили.
— Ты, батько? — открыв глаза, слабо выдохнул казак.
— Я, Юрко. Крепись, друже, выходим тебя.
— Не, батько… не жилец… Тут их много было, за холмы упрятались… Дон не посрамили, немало стрельцов уложили, — казак говорил с трудом, дыхание его становилось все тише и тише. — Прощай, батько… Прощай, донцы. — Последние слова Юрко вымолвил шепотом и тотчас испустил дух.
Болотников снял шапку, перекрестился.
— Прощай, Юрко.
— Не повезло хлопцу, — горестно вздохнул дед Гаруня. — В Раздорах поганые дюже посекли, почитай, с того свету вернулся. А тут вот стрельцы… Вражьи дети!
Деня понес на руках погибшего друга к могиле. Всхлипывая, не стесняясь горьких слез, гутарил:
— Как же я без тебя, братушка? Будто душу из меня вынули. Ох, лихо мне, братушка, ох, лихо!
Едва успели похоронить павших, как к холму прискакали трое ертаульных.
— Настигли, батько. Верстах в пяти на отдых встали.
— Вас не приметили?
— Не, батько. Погони не было.
— Таем можно подойти?
— Нет, батько, — ертаульный повернулся и махнул рукой в сторону одного из курганов. — До него балками и урочищами проберемся. Стрельцы не приметят. А дале — как на ладони: ни холмов, ни овражков.
— От курганов версты две?
— Так, батько.
Болотников призадумался. Стрельцов врасплох не возьмешь. Пока скачешь эти две версты, служилые примут боевые порядки, и тогда не миновать злой сечи. Немало попадает казачьих головушек.
— Поскачем, батько, — поторопил Нагиба.
— Погодь, друже. Стрелец — воин отменный, бьется крепко.
— Да ты что, батько? Не узнаю тебя. Аль стрельца устрашился? — уставился на атамана Мирон Нагиба.
— Воевать — не лапоть ковырять. Тут хитрость нужна.
Устим Секира въехал на курган, глянул на вражье войско и стеганул плеткой коня.
— Ги-и, вороной!
Конь полетел к стрелецкому стану. Казака тотчас приметили, встречу выехали пятеро конных. Сблизились. Стрельцы выхватили сабли. Один из них выкрикнул:
— Куда разлетелся, гультяй?
Секира осадил коня, заискивающе улыбнулся.
— Здорово, служилые!
— Кому здорово, а те башку с плеч, — огрызнулись стрельцы.
— Пощадите. До вашей милости я. Ведите меня к голове, добрую весть везу, — еще почтительнее и умильнее произнес Секира.
— А ну кидай саблю!
Секира кинул не только саблю, но и пистоль.
— Вязать станете аль так поведете?
— И так не удерешь. Слезай с коня!
Секира спрыгнул, его взяли в кольцо и повели к стану. Стрелецкий голова встретил донца настороженно: не было еще случая, чтоб сам казак к стрельцам приходил.
— С чем пожаловал, гультяй?
— В стрельцы хочу поверстаться. Невмоготу мне боле с казаками, худой народец.
— Чего ж невмоготу-то?
— Воры они, отец-воевода, людишки мятежные. Шибко супротив батюшки царя бунтуют. То грех превеликий. Статочное ли дело супротив царя и бога идти?