Чтение онлайн

— Ишь ты, — ухмыльнулся Тимоха и замялся подле решетки. — Одначе, занятно мне, казак.

Холоп загремел запором и заспешил наверх. Вскоре вернулся он в темницу и протянул скитальцу большой кусок вареной баранины.

— На княжьей поварне стянул. Страху из-за тебя натерпелся. Ешь, старик, да борзей сказывай.

«И впрямь с дуринкой парень», — подумал Пахом. Не спеша поел, довольно крякнул, смахнул с рыжей бороды хлебные крошки, перекрестил лоб и произнес:

— А молятся басурмане так. Поначалу полбарана съедят, потом кафтаны с себя скидают, становятся друг против друга и по голому брюху дубинками постукивают да приговаривают: «Слава аллаху! Седни живот насытил и завтра того пошли».

— Чудно-о, — протянул, крутнув головой, Тимоха. — А дальше?

— Опосля татаре вечером кости в костер бросают, а пеплом ладанку набивают. Талисман сей к груди прижмут, глаза на луну выпучат и бормочут, скулят тоненько: «И-и-иаллах, храни нас, всемогущий, от гладу и мору, сабли турецкой, меча русского, копья казачьего…» Вот так и молятся, покуда месяц за шатром не спрячется.

— А не врешь? — усомнился Тимоха.

— Упаси бог, — слукавил скиталец и, протянув холопу порожнюю чашку, вопросил:

— Болотниковы в темнице?

— Сидят. Кормить их три дня не велено. Отощают мужики. Приказчик страсть как зол на смутьянов. До Леонтьева дня, сказал, не выпущу, — словоохотливо проговорил Тимоха.

— А как же поле пахать? У Исая три десятины сохи ждут.

— Почем мне знать. Наше дело холопье — господскую волю справлять.

Пахом озабоченно запустил пятерню в бороду, раздумчиво крякнул:

— Покличь ко мне Мамона, парень.

— Недосуг ему. Собирается беглых крестьян ловить.

— Скажи пятидесятнику, что Пахом ему слово хочет молвить.

— Не придет. Пошто ему с тобой знаться.

— Придет, токмо слово замолви. А я тебе опосля о казачьем боге поведаю.

— Ладно, доложу Мамону Ерофеичу. Токмо не в себе чего-то пятидесятник, — пробурчал Тимоха и удалился из темницы.

Княжий дружинник заявился в застенок под вечер.

Поднял фонарь над головой и долго, прищурив глаза, молча взирал на скитальца.

— Ну-у!

«На царева палача Малюту Скуратова, сказывают, пятидесятник схож. Лютый мужик. Младенца задушит — и оком не поведет», — пронеслось в голове Пахома.

— Не ведал, что снова свидеться с тобой придется. Думал, что князь тебя давно сказнил за дела черные.

— Рано хоронишь меня, Пахомка. Седни о тебе за упокой попы петь зачнут.

— Все под богом ходим, да токмо поскриплю еще на этом свете и волюшку повидаю.

— В тюрьму двери широки, а обратно узки, Пахомка. Молись богу да смерть примай.

— Не тебе, злодею, меня судить. Я человек княжий.

— Раньше бы князю на меня доносил. Топерь припоздал. Скажу князю, что ты его мерзкими словами хулил. Простит он меня за бродягу никчемного. Пошто ему мужик захудалый?

— Черпая душа у тебя, Мамон. Десятки невинных людей загубил. Не простит тебе бог злодеяния, особливо за княжну юную.

У пятидесятника при последних словах узника затряслась борода. Он невольно оглянулся и зло прохрипел:

— Замолчи, сатана! Прощайся с белым светом.

— Я смерти не боюсь. Много раз близко её видел, когда с крымцами да ногаями [33] в ратном поле бился. Да только и тебе нонче не жить.

— Мой век еще долгий, Пахомка.

Аверьянов сверкнул очами.

— Закинь гордыню, Мамон. О душегубстве твоем еще один божий человек ведает. Уговорились мы с ним: коли погибну от твоёй руки — потайные грамотки на княжьем столе будут.

Мамон отшатнулся, лицо его перекосилось, дрогнула рука с пистолем.

— Нешто столбцы те сохранились?

— Столбцы в ларце, а ларец и по сей день в заветном месте лежит. Хранит его божий человек.

Пятидесятник метнулся к скитальцу, схватил за горло.

— Кто-о-о? У ково грамотки, сатана?

— Смерть приму, но не выдам, — твердо сказал Пахом, отталкивая пятидесятника.

Мамон отпустил старика, скрипнул зубами, рванул ворот рубахи и опустился на каменные ступеньки. Долго молчал; пожевав губами, спросил:

— Отчего при князе смолчал?

— О том мне знать, — уклончиво отозвался Пахом.

— Хочешь, я тебе денег дам? Десять рублев [34] отвалю.

— Твоих денег мне не надо. Они кровью мирской залиты.

— У-у, дьявол! — злобно воскликнул Мамон. — Пошто звал?

— Страда идет, хлебушек надо сеять. Отпусти меня и Болотниковых из темницы.

— А язык свой на замок запрешь?

— Выпустишь — смолчу, — пообещал Пахом.

Мамон что-то невнятно буркнул и, глухо стуча сапогами, неторопливо начал подниматься наверх.

Пятидесятник вышел во двор, постоял, раздумчиво теребя бороду, возле красного крыльца и направился в княжьи терема.

— Дозволь, князь, слово молвить? — с низким поклоном спросил Мамон, войдя в господские покои.

Андрей Телятевский в одной просторной белой рубахе сидел за столом и заряжал огневым зельем [35] самопалы и пистоли.

Князь собирался на озера — самое время дичь бить. Челяди своей заряжать пистоли больше не дозволял. Прошлым летом охотничий снаряд готовил ему Мамон. Пятидесятник переусердствовал, зелья лишку вложил. Пистоль на озере разорвало — князь руку себе опалил и слегка поранил. Пятидесятника кнутом самолично отстегал и с той поры сам огневое зелье себе готовил.

— Чего стряслось?

— Мужики вчера маленько пошумели. Твою пашню засеяли, а бобыльскую да беглого люда загоны поднимать не захотели. Трех горлопанов в подвал свели. Седни мужики смирились — вышли засевать поле. Мыслю, и этих крикунов неча без дела держать. Прикажи выпустить, князь.

— Отчего приказчик мне ничего о смердах не поведал? — сердито проговорил Телятевский. — В вотчине гиль, а князь о том не ведает.

— Да шум не велик был, князь, — пряча вороватые глаза в пол, произнес Мамон. — А приказчик сказать тебе оробел. Серчаешь ты, князь, когда крестьяне не при деле.

— Довольно языком молоть, — оборвал пятидесятника Андрей Андреевич и приказал, — мужиков из подвала выгнать, кнутом поучить — и за соху.