Чтение онлайн

1Балтазар ван дер Аст (1593 – 1657) – нидерландский живописец.

2Левитан Исаак Ильич (1860 -1900) – русский живописец-пейзажист.

3Шишкин Иван Иванович (1832 – 1898) – академик, русский живописец, рисовальщик, гравёр-офортист.

И дом казался счастливым Ивану и Алевтине настоящим дворцом.

Новая улица была односторонняя. Дом Ремизовых смотрел на огород и окна старого («заднего») дома, где проживали брат Сергей с женой и сестра Катя. Картошку договорились сажать на прежнем месте, а вот у нового дома на небольшом участке Иван решил разбить яблоневый сад. Не один раз он ездил в садовые питомники. Поглаживая, сам выбирал черенки деревьев.

– «Пепенку», чтобы ребятишкам в школу с собой брать. «Антоновку» и «Боровинку» на зиму заготовить. «Розмарин» для варенья и компотов. «Белый налив» и «китайку» душу погреть! А еще на пироги и к праздничному столу: «Штрифель», «Мельбу». Да, Алечка?! – говорил он. У родителей Алевтины в Бобруйске у дома тоже был сад и ей эта мысль очень нравилась. Осенью от них шли каждый месяц посылки с отборными плодами. А теперь можно будет выйти в сад и, просто протянув руку, снять свое яблоко. Плодоносящие деревья в поселке сажали мало. В лучшем случае высаживалось одно или два дерева – земля отдавалась под картофель и овощи. А тут Иван решил посадить целый сад!

– Раньше «Белый налив» звался Пипкой алебастровой. Это старинный сорт северных русских яблок и выращивались они у нас еще в восемнадцатом веке. Например, в Валаамских садах! Русский «Розмарин» – царское яблоко! С тонким послевкусием! Редкий сорт. А про «гремячие» яблочки слышала, Алечка? Это потому, что косточки в таких яблоках свободно лежат в оболочке, и при встряхивании плода можно услышать, как они шуршат и стучат внутри! Из всех этих сортов я бы хотел посадить у нас обыкновенную «Антоновку». И другие есть сорта в этой «гремячей» группе: «Грушовка», «Анис», «Ранет», «Апорт» и другие. Такие сорта я видел кое у кого в Стариково. А вот хотел бы я иметь «Боровинку»! Она красивая, сочная и твердая! Лежать будет до марта! Яблочный сорт «Штрифель» похож на «Боровинку» внешне, но он более молодой. Их почти не отличишь, но долго яблоки не лежат. «Штрифель» тоже полосатый и ароматный – красавец! Все эти яблони, старинных сортов, высокие и могучие. Много места, конечно, занимают, а участок у нас маленький… Но зато живут эти яблони до двухсот лет! На Валааме раньше сажали… Эти сорта отличаются неприхотливостью, морозоустойчивостью, долговечностью, а главное, у них замечательный вкус и аромат. Еще наши с тобою внуки и правнуки эти яблочки попробуют!

– У нас в саду «Грушовка» росла в детстве! Вкусная… Мы, конечно, ели эти яблоки, но самые красивые мама носила продавать дачникам из Ленинграда. Продаст, а потом тетрадки и карандаши нам к школе купит – вспоминала Аля. Собственный сад уже рос в ее мечтах прямо у окон их нового дома.

Восемнадцать яблоневых деревьев посадил Иван Михайлович в своем саду! Посадил три вида деревьев сливы, два дерева гранатной рябины, каштан у крыльца, кустарники красной и черной смородины, крыжовник. По северной стороне этого небольшого участка вдоль забора внутри стояли три взрослые ели, охраняя прошлое этих мест. Получился у них с Алевтиной дом, стоящий в парке с северной стороны и в саду с южной. По пустым комнатам расставили свою и еще оставшуюся от родителей Ивана мебель. И зажили они счастливо в своем собственном доме и своей собственной семьей!

Глава V. ВЕЧЕРНЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ. ОСЕНЬ 1960 ГОДА

Марина сидела в длинном, окрашенном зеленой масляной краской кабинете у окна за столом мамы. Папин «Отдел труда и заработной платы» и мамин, «Планово-экономический», занимали эту одну большую комнату. Столы Алевтины и Ивана Михайловича разместились у окна: её справа, а его слева (напротив друг друга). У мамы на столе лежали огромные деревянные счеты, и стоял арифмометр «Феликс». Эти счетные устройства с потертыми рычажками, циферками, отшлифованными «костяшками» были в полном Маринкином распоряжении. Сломать их было невозможно – считай, сколько хочешь! А еще, когда родители уходили, то ей выдали большой синеватый лист грубой бумаги из амбарной книги и простой карандаш. Заняться было чем, но все равно было скучно. Огромное окно, выходящее в закрытый со всех сторон фабричными корпусами двор, состояло из множества небольших стеклянных квадратов. Марина начала их считать, оказалось целых двенадцать штук. Она умела и вообще любила все подряд считать! Вот столов в комнате тоже насчитала двенадцать. А электрических лампочек, спускавшихся на проводах с потолка, было только четыре. За окном стало все серым и эти несколько лампочек совсем плохо освещали эту большую комнату. Они отбрасывали корявые тени от столов на стены и пол. Марина сползла с маминого стула и пошла к папиному столу. На нем все было по-другому! Лежали огромные амбарные тетради с желтой, зеленой и голубой бумагой. Именно в них и записывали своими перьевыми ручками фиолетовыми чернилами из чернильниц свои расчеты сотрудники, столы которых стояли двумя рядами до самой двери. На столе у отца стоял деревянный стакан. В нем было много карандашей и две-три ручки с разными перьями, а синий карандаш вместе с красным был один (с одной стороны один цвет, а с другой – другой)! Были еще такие химические карандаши, если их послюнить, то они писали синими «чернилами», но их брать категорически Марине запрещалось. Даже, если этот карандаш и возьмешь без разрешения, то все равно заметят – рот будет в чернилах. Как им писали взрослые и не пачкались, она пока не понимала!

Родители ушли на совещание к директору. Часы над дверью тикали очень медленно. И тут в голове мелькнула проблема, «за которую не отругают»! Марина осторожно слезла с папиного стула и пошла мимо чужих высоких столов к двери. Она открылась без скрипа и легко, хотя была очень толстой. Огромный коридор, в который выходило несколько дверей, освещался одной тусклой лампочкой под высоченным потолком. За какой из них находились мать с отцом, ей было совсем непонятно. Марина пошла искать. Она потрогала почти все ручки на втором этаже – двери оказались заперты, и только одна поддалась ее детским рукам. Комнату заливал яркий свет. Между окон висели большие портреты дедушки Ленина и Хрущева. У дверей письменный стол с пишущей машинкой, тонкой белой бумагой и графином полным воды. В комнате никого не было. Слева находилась большая дверь, а за ней сразу еще одна, которую девочка смогла приоткрыть… Комната за дверьми была огромной и светлой. Там было много взрослых, которые сидели за высоким длинным столом (прямо на уровне её глаз), покрытым зеленым сукном. Дядя, где-то вдали, замолчал. Сердце Марины просто почувствовало, что её мама именно здесь, и она воспользовалась этой паузой.

– Мама, я писать хочу! – пропищала она в дверях. Откуда-то, под дружный хохот присутствующих, выскочила красная мама. Она взяла Марину за руку и повела по коридору. Приглушенные веселые голоса через открытые двери летели им вслед.

Туалет в фабричном управлении был весь серый. Два места для посетителей были внизу выложены из ровных гранитных камней, на которые надо было встать ногами. Мама держала крепко, поэтому было совсем не страшно. Дернуть за толстую чугунную цепь сливного бачка она Марине тоже разрешила. Помыв над железной раковиной холодной водой руки, Аля поцеловала дочку в макушку. Сунув в ее ладошку леденец из кармана вязаной кофты, завернутый в кусочек белой бумажки, запустила Марину назад в свой кабинет, взглянула на свои золотые часики «Звезда» (подарок Ивана на день рождения дочки) и побежала опять совещаться.

Время побежало быстрее и уже через полчаса, держась за руки улыбающихся родителей, Марина лихо перепрыгивала через осенние лужицы, блестевшие в свете тусклых уличных фонарей по дороге к дому.

Глава VI. РАБОЧЕЕ УТРО ЗИМЫ 1961 ГОДА

Утро было холодным. За ночь дом остыл, градусник в большой комнате показывал только плюс четыре градуса. Иван Михайлович, не снимая старенький ватник и валенки, укладывал наструганную лучину в чугунную плиту печки под ровные брикеты из черного угля. Огонь быстро затрещал, весело поигрывая отблесками на бордовом линолеуме пола. Алевтина в байковом длинном халате и толстой шерстяной кофте готовила на керосиновой плитке молочную кашу на завтрак. Большой чайник уже вскипел, а фарфоровый заварной маленький был заварен свежим чаем и завернут сначала в полотенце, затем в газету. Оба они, укутанные в старенькую шубейку сына, стояли на столе.

– Что-то Саша долго не идет, замерзнет совсем, не успеет поесть перед школой, – задумчиво сказала она Ивану.

– Я ему часы свои на цепочке дал, минут двадцать восьмого прибежит, – ответил он.

Через некоторое время стукнула калитка и в дом, пуская клубы морозного воздуха, вошел Сашка. Ресницы у него были в инее, нос и лицо сильно покраснело. Воротник и шапка тоже были белыми.

– Не досталось хлеба! Никакого! Ни черного, ни белого! – горько сказал он и вдруг у него потекли слезы от обиды.

– Не плачь, сынок! С вареной картошкой суп поедим. Я в четверг в Москву еду по «шестилетке» отчитываться. Привезу! Иди я тебе руки разотру, герой! – Алевтина помогла сыну раздеться и быстрыми движениями прошлась по ушам, щекам и рукам сына.

– Помощник наш! Давай ешь быстрее и в школу беги! Яблоки, сушенные в холщовом мешочке маленьком на перемену. В ранец положила, не забудь! Угости кого-нибудь, у нас яблок много, – она быстро поставила сыну тарелку с манной кашей и чашку с очень сладким горячим чаем, как любил сын.

– Ваня, поднимай Мариночку, что-то она заспалась. А то опоздаете! Я суп заправлю, Сашу в школу провожу и за вами! – быстро говорила она, не останавливаясь в своих утренних делах.

Вставать Марине не хотелось из теплой уютной постели. Обычно зимой, сверху ватного одеяла, отец накрывал её еще под утро белым овчинным тулупом. Иван Михайлович поднял и одел дочку, поверх шубки обвязал ее материнской шалью. Сам он быстро оделся в пальто с цигейковым воротником и такой же по цвету шапкой. Взял шерстяное одеяло постелить на санки для дочки. Они быстрым шагом вышли из дома в морозное утро. На улице еще было темно. Иван Михайлович посадил Марину на саночки и стремительно зашагал по протоптанной первой утренней сменой дорожке. Повез ее в детский сад. До этого учреждения, напрямик через лесок с горкой и речку, было всего километра полтора.