Чтение онлайн

Он по-прежнему любил её, любил её привычно-податливое тело в постели, но нынче всё чаще после любовных ласк подымалось в нём раздражение на жену, на её неряшество, детскую незаботность, на вечное недуманье о том, что может случиться наперёд. Пора бы и умнеть! Весь век в девках не пробегаешь!

–  Наездилсе!
– сказал он, невольно переходя на полузабытый новогородский говор.

–  Сам же повторяшь, што тятя у тя всюю жисть ездил!
– попеняла Катюха.

–  Дак я у тяти один и вырос! Да и то чудом: Яшка, покойник, спас! Тут бы иной войны не было… - На недоуменные взгляды жены и Услюма (оба враз так и уставились на отца) Мишук, обтирая бороду и всовывая малому в рот кус хлебного мякиша, пояснил: - С Тверью! Ляксан Михалыч, слышь, ладит из Плескова к себе на стол… Тогды уж вси пойдём!

Поскрёб в горшке, доедая кашу. Запил квасом. Уставать стал нонече. Али ко грозе? Жарынь!

–  Покос, покос!
– ворчала Катюха.
– Служишь, служишь, а чево выслужил? Дюжину ртов с одной деревни кормишь!

–  Службой и живу!
– обиженно возразил Мишук.
– Все сыты покамест! Вона: холопов привёл!

–  Холопи твои… Один там и вовсе, бают, нос задрал! Не деют ни лысого бесу! Никоторого тебе и покоса не будет!

Опешил Мишук, сперва не понял, подумалось грехом: так сболтнула. Но Катюха, твёрдо сев на лавку, глаза в глаза, ладом повторила злую весть, примолвив, что из деревни прислали, посельский Васюка Хромого приезжал, дак с им!

–  Из двоих один, бают, работает, а второй, Офонька, блодит, не моё, грит, дело!

–  Чего ж разом не сказала?
– взъярился Мишук.
– Чего молчала допрежь!

–  А што, не поевши бы кинулси?
– возразила Катюха, и на сей раз, кажись, была права. Мишук уже стоял, затягивая пояс.

Прорычал:

–  Я ему покажу, чьё то дело!

Выходя, уже с порога, повелел:

–  Никишка пущай, коли сыщется, едет за мной не стряпая!

Мельком подумалось: худо, что не отдохнул, не выстоялся конь… Помедлить? Но уже и с тревогою взглядывалось на небо и безжизненно громоздящиеся в вышине словно выцветшие облака - а ну как ежели дождь? В покос ить и своих молодцов не созовёшь! Кажен косит ежели не на себя, дак на боярина. Протасию, ему сколь ни буди косцов, всё мало, при таких-то стадах коневых! Одно спасение нынче - эти холопы, приведённые из Осечны… Ну, ежели, и они подвели! Всё ещё не совсем верил Катюхе, не хотелось верить. Мало ли и сбрешут чего!

Выезжая из улиц, Мишук мимоходом приметил две новые клети, срубленные днями. Москва расстраивалась на глазах. Все новые амбары, хоромы, избы прибавлялись по-за Неглименью, множились кузни, шорные, валяльные, седельные, щитные мастерские… Минуя ремесленное окологородье, он невольно придержал дыхание - такой кислой вонью несло от кожевен. Но вот начались огороды, пыльные сады, и уже пахнул, освежив лицо и разом наполнив грудь, вольный дух полей. Вот и первая берёзовая роща. Конь пошёл резвее, начались перелески, рощи. Однако жарко было и тут. Парило! И Мишук, изредка взглядывая в небо, на неживые сизые громады, утонувшие в жарком мареве клонящегося долу дня, погонял и погонял коня. За Сходней пришлось спешиться, покормить и напоить взмокшего Гнедого. Заночевал Мишук уже в Красном и, едва вздремнув, ещё в потемнях, уже снова был в седле.

Солнце пробрызнуло жарким золотом, всклубив речные истринские туманы, и уже высоконько встало над лесом, и уже ушли последние пятна ночной сыри из-под дерев, когда наконец показались знакомые угодья. Конь был добрый у Мишука! Зимой возы с сеном отсюдова до Москвы преже полутора дней и не доправишь!

Подъезжая, он привстал в стременах и закусил губу. Там, где Мишук ждал увидеть островерхие сметанные копны (новое слово «стоги» ещё не укрепилось на Москве), лежали только безобразные кучи свезённого сена, и - никого! Зверея, он подскакал к летовке, швырком откинул дверь. Оба холопа сидели за столом, хлебали ложками квас из самодельной долблёной тарели. Завидя гневного хозяина, утопили ложки, и первый, бледнея, торопливо промолвил:

–  Я один не помечу, хозяин, мне-ко одному-то немочно…

–  А я не желаю тута боле вершить!
– перебил его второй.
– Я медник, за меня выкуп должны дава…

Не поспел докончить. Мишук, вложив в удар всю силу скопившегося гнева, ринул кулаком прямо в наглые рыжие глаза. Холоп, слетев с лавки, шлёпнулся о стену, вскочил и кинулся на Мишука. Свернули стол. Бурый квас с зелёными перьями лука потёк по полу. Мишук сгрёб холопа в охапку и ринул в дверь, но и сам, не устояв, выкатил следом. Второй холоп выскочил из дверей летовки с кичигой в руках, ещё сам толком не понимая, к кому пристать. Мишук, мгновенно пожалев, что не дождал и не взял сына, вырвал кичигу у него из рук и, собрав в удар все и последние силы, огрел противника по голове. Кичига с треском переломилась. Медник пал под крыльцо. Мишук бешено глянул на второго - тот прянул в сторону. И тогда Мишук принялся обломком кичиги избивать вставшего на четвереньки противника. Тот уже не лез в драку, только прикрывал голову и лицо, бормоча что-то о правах и обельной грамоте.

–  Права?
– с хрипом выдохнул Мишук, приодержавшись (обельной грамоты на холопов у него, и верно, не было).
– Я тя на рати ял!
– прорычал Мишук.

–  На рати ял!
– повторил он и, почти в визг: - Зарублю суку!

Взяв за ворот медника, он ударил его о стену и - прямо в лицо, в хлещущую кровь, в даве наглые, а теперь испуганные глаза… И бил уже лежавшего на земле, пинал сапогами, в беспамятстве повторяя:

–  На рати, на рати ял!

Задышавшись, остоялся, и уже вовсе мелькнула мысль о ноже, рука сама стала шарить по поясу.

–  Хозяин!
– судорожно крикнул второй, остудив горячую Мишукову голову.

Подтянув медника к колодцу, Мишук черпнул и вылил полведра на избитого. Пнув, приказал:

–  Вставай, падина!

Тот, закачавшись, поднялся на ноги.

–  Лезай!
– велел Мишук, подогнав холопа к начатому стогу. Тот полез на стог и упал. Мишук, натужась, сам закинул его на сено.
– Топчи!

В две рогули стали подавать. Избитый медник плясал на стогу, утирая кровь с разбитого лица, нелепо взмахивая руками, но клал, кажется, толково, верно, работать-то умел.

К пабедью довершили первый стог. Подтащили сена и принялись за второй. Уже в багряных лучах снизившегося солнца, подоткнув обе копны порицами, пошли домой. Потянуло сырью, сено к ночи вбирало влагу. Ночью копны не вершат… У Мишука с отвычной работы дрожали ноги, руки тряслись. Ужинали молча.

–  Ну, - угрюмо пообещал он, - хватит ночью дождём - убью!

Спать полегли вповалку, все трое в одном углу. Засыпая, Мишук сунул нож под себя. Подумал: прирежет во сне! Ну, так и нать старому дурню!

На заре его разбудил тоненький всхлип.

–  Ты чего?
– пробурчал он спросонья.

–  Медник я, мастер! А ты… За меня должны хороший выкуп дать! Тебе ж, тебе ж бы… Може, уже и выкликали, а я тут, в нетях…

Мишук черпнул квасу, долго пил, обмысливая. Сказал, протянув кружку:

–  Пей! Какой ты ни мастер, а коней морить мне не след! А коли выкуп пришлют, твоя удача! У нас на Москве те дела строго блюдут, и тебя не минует, не боись.
– Подумал, прибавил: - Ладно. Вставай. День долог.

В этот день поставили втроём ещё три стога. Мишуку не след бы доле и задерживать, да на кого бросишь? Впрочем, к вечеру прискакал Никита. Завидя ещё издали знакомые вихры и разбойные светлые глаза сына, Мишук вздохнул с облегчением. Сын подскакал, с любопытством озрел всех троих, приметив разом и синяки на лице медника, и смущённый лик родителя. Присвистнул, легко соскочил с коня. Невысок, а уже и теперь видно: будет широк в плечах и ухватист. Ладный сын! Кабы ещё и к делу прилежанье имел! Никита, хмыкнув, сообщил: