Иван Крылов – Superstar. Феномен русского баснописца
Шрифт:
Обширная прижизненная крыловиана в изобилии поставляла Плетневу материал, и он откровенно признавался своему приятелю Я. К. Гроту:
о Крылове всякий бы, кто хоть несколько знал его, написал интересный рассказ. Это было лицо в высшей степени по всему, как говорится, рельефное. Жуковский, Баратынский и подобные им люди слишком выглажены, слишком обточены, слишком налакированы. Их жизнь и отношения совпадают в общую форму с жизнию и отношениями всех. Притом же Крылов жил и умер без роду и племени. Нечего церемониться, какой бы смешной случай ни пришлось рассказать. Попробуй это сделать с Карамзиным, например. Претензий не оберешься 4 .
4
ПГП. Т. 3. С. 400 (письмо от 16 марта 1849 года; список используемых сокращений см. на с. 730–731). Между тем недовольные были: незаконнорожденная дочь Крылова А. П. Савельева, с семьей которой он прожил последние годы, почти четверть века спустя в разговоре с Л. Н. Трефолевым опровергала плетневскую версию смерти баснописца, утверждая, что причиной тому «были вовсе не роковые рябчики, а вообще старость» (КВС. С. 286).
Вступительная статья, написанная Плетневым для однотомника басен, вышедшего в том же 1847 году, гораздо короче, но строится на тех же концептах: Крылов – гениальный русский самоучка, природным талантом «победивший все затруднения»; человек, который после бурной молодости вел самую тихую и скромную жизнь, не помышляя о славе, но ценимый всеми современниками и, что было «самой утешительной наградой», «высокими особами императорского дома»; неопрятный, ленивый, однако не жалевший сил, чтобы тщательно отделывать свои тексты; писатель, который «мыслил и действовал самобытно» и в итоге стал тем, чьими наставлениями «поучаются люди всех сословий, всех возрастов <…> ученики и наставники, люди на первых местах в государстве и не выходящие из семейного круга» 5 .
5
Плетнев П. А. Жизнь Ивана Андреевича Крылова // Басни И. А. Крылова: В IX книгах. СПб., 1847. С. XII, XVIII, XIX, XXII, II.
То, что плетневские тексты надолго стали библией крылововедения, имело вполне прозаическую причину. Без малого тридцать лет права на издание Крылова принадлежали Юлию Юнгмейстеру и Эдуарду Веймару – тем самым, которые в 1847 году выпустили первое полное собрание его сочинений и первое посмертное собрание басен со вступительными статьями Плетнева. За эти годы оба биографических очерка, многократно переизданные 6 , едва ли не срослись с крыловскими текстами, сами став каноническими. Их влияние на несколько поколений читателей и исследователей можно сравнить с процессом импринтинга, то есть запечатления некоторых представлений, принимаемых как данность и в дальнейшем не подлежащих критическому осмыслению.
6
Во второй раз полное собрание сочинений Крылова было выпущено в 1859 году. Для него Плетнев дополнил свой очерк рассказом о сооружении памятника в Летнем саду. Что касается однотомника басен, то это было одно самых ходовых изданий Юнгмейстера – Веймара. В последний раз он вышел под их маркой в 1873 году (13-е издание). Очевидно, после этого права были перепроданы. В 1875–1879 годах полное собрание басен издавалось А. М. Котоминым под редакцией В. Ф. Кеневича, а затем вплоть до 1894 года, когда закончился срок действия авторского права, П. А. Егоровым. Чаще всего в этих изданиях воспроизводилась вступительная статья Плетнева.
Официозность культа Крылова ясно ощущалась современниками. Естественной реакцией на него стало появление гротескно-пародийных «баснописцев» Козьмы Пруткова 7 и капитана Лебядкина.
Обновления взгляда можно было бы ожидать от полного собрания сочинений Крылова, над которым работал В. Ф. Кеневич – первый настоящий исследователь его жизни и текстов. В той же степени, в какой Плетнев был «человеком Уварова», Кеневича можно назвать «человеком Ростовцева». С 1852 года он преподавал в военно-учебных заведениях, подведомственных Я. И. Ростовцеву, и как педагог был проводником тех образовательных идей, которые, по мнению современников, сделали генерал-майора Ростовцева своего рода альтернативным министром народного просвещения, действовавшим одновременно с Уваровым. Ростовцев был не только другом и душеприказчиком Крылова, но и безусловным почитателем его текстов и личности. При нем изучение басен Крылова стало одним из столпов образования и воспитания кадет 8 . Без сомнения, именно он познакомил молодого историка литературы со своим подчиненным К. С. Савельевым, зятем и наследником Крылова, владельцем его архива.
7
Насколько нам известно, специальных работ о связях басен Козьмы Пруткова с крыловскими не существует. Замечательно, однако, что появлению самой этой литературной фигуры предшествовали три басни – «Незабудки и запятки», «Кондуктор и Тарантул», «Цапля и беговые дрожки», – появившиеся в ноябрьской книжке «Современника» за 1851 год. Написавший их Александр Жемчужников (вторую и третью – в соавторстве с братом Алексеем) позднее в биографии Пруткова подчеркивал, что, склонившись «заняться сочинением басен», он «тотчас же возревновал славе И. А. Крылова, тем более что И. А. Крылов тоже состоял в государственной службе и тоже был кавалером ордена св. Станислава 1-й степени» (Козьма Прутков. Полн. собр. соч. / Вступ. ст., подгот. текста и примеч. Б. Я. Бухштаба. М.; Л., 1965. С. 335). Аллюзии на плетневские жизнеописания Крылова тут не случайны: они вышучивают риторику, уже навязшую в зубах. Ср. также позднейшее замечание Алексея Жемчужникова: «Хотя каждый из нас имел свой особый политический характер, но всех нас соединила плотно одна общая нам черта: полное отсутствие „казенности“ в нас самих и, вследствие этого, большая чуткость ко всему казенному» (цит. по: Там же. С. 393). Укажем в этой связи на двустишие «С чела все рвут священный лавр венца, / С груди – звезду святого Станислава» (из мистерии «Сродство мировых сил»), обыгрывающее реалии крыловского юбилея – лавровый венок и орден.
8
О личном влиянии Ростовцева на преподавание литературы учащимся его ведомства см.: Вдовин А. В. От «Полной русской хрестоматии» к первой программе по литературе: становление стандартов литературного образования в России и педагогические проекты А. Д. Галахова 1840–1850-х годов // Институты литературы в Российской империи: Коллект. монография / Сост. и отв. ред. А. В. Вдовин, К. Ю. Зубков. М., 2023. С. 317–348.
Кеневич начал работу с рукописями баснописца, видимо, в 1850-х годах, и уже в 1868-м, когда праздновалось столетие, выпустил примечания ко всему корпусу басен – первый в истории русской литературы монографический комментарий, снабженный и текстологическими справками 9 . Он же в 1871 году напечатал «шутотрагедию» «Подщипа» («Трумф»), до того широко известную в списках 10 .
Проживи Кеневич дольше, ему, скорее всего, удалось бы выпустить в свет то собрание сочинений Крылова, над которым он работал в 1870-е годы 11 . Если судить по «Библиографическим и историческим примечаниям к басням…», оно должно было основываться на научных принципах и ставило бы в отношении биографии поэта и его текстов те вопросы, от которых Плетнев был очень далек. Однако смерть прервала эту работу 12 , и даже «Примечания…» Кеневича после 1878 года не переиздавались, хотя все последующие исследователи опирались на них как на классический труд.
9
Кеневич В. Ф. Библиографические и исторические примечания к басням Крылова. СПб., 1868. Уже через год издание разошлось, и «Примечания…» были перепечатаны в составе «крыловского» «Сборника статей, читанных в Отделении русского языка и словесности Императорской Академии наук» (Т. 6. СПб., 1869. С. 1–290, 2-й пагинации). В 1878 году они вышли вторым изданием, под одной обложкой с важными документами официального и личного происхождения – «Материалами к биографии Крылова», впервые также напечатанными Кеневичем в академическом сборнике 1869 года.
10
РС. 1871. Вып. 2. С. 161–200.
11
См. письмо академика Я. К. Грота к Савельеву от 16 сентября 1875 года с упоминанием о «предпринятом ныне, под редакциею В. Ф. Кеневича, издании полного собрания сочинений Крылова», которое «обратило на себя сочувственное внимание императорской Академии наук», и просьбой предоставить в распоряжение Академии «драгоценную коллекцию рукописей знаменитого баснописца» (ОР РНБ. Ф. 227. № 78. Л. 1–1 об.). Савельев отозвался на это предложение и в 1876 году безвозмездно передал Академии крыловские бумаги через посредство Кеневича, который, сделав «точнейшую опись всех листов», доставил их хранителю отдела рукописей Библиотеки Академии наук А. А. Кунику (ОР РНБ. Ф. 1000. № 1093. Л. 1; письмо Кеневича к Савельеву от конца ноября – начала декабря 1876 года). В настоящее время эти бумаги Крылова находятся в Рукописном отделе ИРЛИ (Пушкинский Дом), фонд 142.
12
В 1879 году. Архив Кеневича, по всей видимости, не сохранился.
Таким образом, во второй половине XIX века плетневский нарратив господствовал, новых текстов после издания «Трумфа» долго не выявлялось, и стало казаться, что о Крылове не только все уже известно, но и все сказано.
Одновременно происходило активнейшее внедрение его басен в педагогическую практику. Министерство народного просвещения тысячами закупало эти книги для своих нужд, школьные хрестоматии доносили крыловские тексты буквально до каждого ребенка, посещающего хоть какое-то учебное заведение. Именно с тех пор берет начало представление о «дедушке Крылове» как о преимущественно детском писателе и некоем специальном детском моралисте, знакомство с текстами которого является необходимым элементом воспитательного процесса. Такая дидактическая инструментализация, разумеется, тоже не способствовала поддержанию серьезного научного интереса к Крылову.
Следующее собрание сочинений, подготовленное В. В. Каллашем, вышло в 1904–1905 годах. Раскритиковав плетневский трехтомник как далеко не полный, подготовленный непрофессионально и давно устаревший, ученый заявил, что его издание «впервые даст возможность русскому обществу познакомиться с настоящим Крыловым» 13 . В самом деле, оно претендовало и на полноту (четыре тома, охватывающие все выявленное к тому времени наследие, включая письма), и на первые подступы к установлению авторитетных источников текстов, и на пересмотр привычной репрезентации поэта. Каллаш интерпретировал «настоящего Крылова» в индивидуалистическом ключе, видя в его биографии драму могучего таланта, не имевшего возможности реализоваться в полной мере. В соответствии с духом нового, предреволюционного времени из нее исчезли реверансы в сторону императорской фамилии; Каллаш обошелся без идиллического любования народностью и даже демонстративно отказался от неизбежного мема «дедушка Крылов». В его очерке первая половина жизни баснописца – цепь лишений и разочарований, во второй он прячет за баснями «безысходный скептицизм и эгоизм», а его «громадная интеллектуальная сила» опускается, «не найдя себе поддержки и возбуждения в окружающей среде» 14 .
13
Каллаш Вл. Предисловие // Полное собрание сочинений И. А. Крылова [В 4 т.] / Ред., вступ. статьи и примечания В. В. Каллаша. Т. 1. СПб., [1904]. С. XIII. Материалы, обнаруженные по завершении работы над собранием, включены в две примыкающие к нему брошюры: Каллаш В. В. Из неизданных сочинений И. А. Крылова. I–II. СПб., 1904; III. СПб., 1905. О методах работы ученого и его взглядах на фигуру Крылова см.: Говенько Т. О роли А. Н. Веселовского в подготовке В. В. Каллашом «Полного собрания сочинений И. А. Крылова» (1904–1905) // Русская словесность. 2019. № 4. С. 27–31.
14
Биографический очерк // Полное собрание сочинений И. А. Крылова / Ред., вступ. статьи и примечания В. В. Каллаша. Т. 1. С. LXIII.
Собрание сочинений под редакцией Каллаша с его проблематизированным взглядом на Крылова выдержало два переиздания – в 1914–1915 и в 1918 годах, однако переломить инерцию плетневского нарратива не удалось. Он благополучно пережил даже революционные потрясения: просто в советские времена в биографии и творчестве баснописца стали усиленно педалироваться демократическое происхождение, социальная сатира и антикрепостнические убеждения.
Секрет нерушимости такого дискурса, как ни странно, заключается в его неоднородности. Работая в 1845–1846 годах над вступительной статьей к собранию сочинений, Плетнев, чуткий к современным веяниям, внес в благостную «уваровскую» картину бытия великого русского баснописца неожиданно резкое осуждение его бездеятельности, доходящей до морального квиетизма:
В своем праздном благоразумии, в своей безжизненной мудрости он похоронил, может быть, нескольких Крыловых, для которых в России много еще праздных мест. Странное явление: с одной стороны, гений, по следам которого уже идти почти некуда, с другой – недвижный ум, шагу не переступающий за свой порог 15 .
Впечатление, произведенное этим обличением на литературную молодежь конца 1840-х годов, было столь велико, что, как мы полагаем, стало триггером для замысла романа «Обломов» 16 . Между тем, занимаясь в 1856 году, уже в совершенно новой общественной атмосфере, подготовкой второго издания своего трехтомника, Плетнев, сохранив все прежнее, столь же неожиданно добавил к очерку новый фрагмент – теперь героизирующий баснописца как «мирного воина общего добра и просвещения» 17 .
15
Плетнев П. А. Жизнь и сочинения Ивана Андреевича Крылова // Полное собрание сочинений И. Крылова, с биографиею его, написанною П. А. Плетневым. Т. 1. СПб., 1847. C. II–III.
16
Об этом см. в главе 5.
17
Плетнев П. А. Жизнь и сочинения Ивана Андреевича Крылова // Полное собрание сочинений И. Крылова, с биографиею его, написанною П. А. Плетневым [В 3 т.]. Т. I. СПб., 1859. С. CXIX.
Напластования смыслов, казалось бы, прямо противоречащих друг другу, придали канонической биографии Крылова незапланированную поливалентность. Выстроенный Плетневым нарратив оказался в целом приемлемым для всех и в любых ситуациях, независимо от того, какой на дворе порядок – монархический или советский. Он допускал любые трактовки – от умиления до возмущения. Локомотивом, увлекающим эту дребезжащую старинную конструкцию в будущее, оказалась идея крыловской народности – впервые сформулированная Булгариным, подхваченная Уваровым, возведенная на пьедестал Плетневым, дополнительно освященная авторитетом Гоголя и Белинского.
Необходимо отметить, однако, что предпринятая Каллашем попытка проблематизации принесла свои плоды. Его соображения явно отзываются в том, что и как писал в середине 1920-х годов Л. С. Выготский. Хотя этого ученого, в свете создававшейся им эстетической теории, больше интересовала басня, ее природа, психологические и педагогические проекции, он тем не менее поставил ряд важных вопросов относительно парадокса, который представляет собой каноническая репутация Крылова:
Не кажется ли удивительным тот факт, что Крылов, как это засвидетельствовано не однажды, питал искреннее отвращение к самой природе басни, что его жизнь представляла собой все то, что можно выдумать противоположного житейской мудрости и добродетели среднего человека. Это был исключительный во всех отношениях человек – и в своих страстях, и в своей лени, и в своем скепсисе, и не странно ли, что он сделался всеобщим дедушкой, по выражению Айхенвальда, безраздельно завладел детской комнатой и так удивительно пришелся всем по вкусу и по плечу, как воплощенная практическая мудрость 18 .
18
Выготский Л. С. Психология искусства. М., 1986. С. 173. Формулу Ю. И. Айхенвальда Выготский приводит с легкой неточностью; должно быть: «Крылов всем – дедушка» (Айхенвальд Ю. Силуэты русских писателей. Вып. I. М., 1914. С. 8).