Иван Крылов – Superstar. Феномен русского баснописца
Шрифт:
Трудно судить о достоверности этой сцены, но образ грамотного простолюдина, несомненно, придает колорит очерку, посвященному описанию столь глухого, поистине медвежьего угла. Имя Крылова здесь выступает едва ли не шиболетом, паролем между сословиями. Учителю и ямщику оно позволяет найти общий язык и тему для беседы, а «дедушка», рыдая над стихами о «дедушке», отчасти проецирует на себя славу великого баснописца.
9
Молчание юбиляра. – Скандальные обертоны праздника. – Нервозность Уварова. – Недовольство друзей vs. ликование Вяземского
Многое в церемониале сближало крыловское торжество с праздниками в честь заслуженных врачей, а великолепия и официального почета там было гораздо больше, однако в глаза бросается важное отличие – Крылов в основном молчал. Потом он в свойственной ему иронической манере жаловался, что не смог как следует поесть, потому что «все время кланяться и благодарить приходилось» 547 . Действительно, баснописец приветливо кивал «на все стороны» при исполнении куплетов, улыбался дамам 548 , прослезился, слушая обращенные к нему спичи и дифирамбы, но никакой ответной речи так и не произнес 549 .
547
КВС. С. 277.
548
Звездочка. С. 58–59. М. Ф. Львова писала в упомянутом выше стихотворении: «Теперь его златая лира / Молчит в шуму людских страстей. <…> / Она как будто отдыхает, / Застенчиво хвалам внимает, / Улыбкой платит им порой, / Приятным взором награждает, / И только шуткою одной / Благодарит – и отвечает» (ОР РНБ. Ф. 542. № 914. Л. 6 об.)
549
Ср. ответное слово Рюля: «…выражение его благодарности было сильно: казалось, что почтенный старец хотел вдруг высказать все, что чувствовало благородное его сердце. Нельзя забыть, чем он кончил свою речь. „Желаю, – сказал он, – чтобы Всевышний судил каждому из любезных моих товарищей дождаться подобной радости на вечере жизни“» (цит. по: А. Н. [Никитин А. Н.] Письмо к приятелю в деревню о праздновании пятидесятилетнего юбилея г-на тайного советника лейб-медика И. Ф. Рюля. С. 664).
Крылов присутствовал на празднике Загорского и наблюдал чествование Брюллова в Академии художеств, то есть имел представление о том, как проходят подобные торжества. Однако появление утром 2 февраля письма от Греча должно было его насторожить. Поздравляя баснописца, Греч извинялся, что в связи с «расстройством здоровья, причиненным жестоким огорчением», не сможет присутствовать «на обеде, который дают вам ваши благодарные читатели» 550 .
Тревога поэта еще усилилась после визита Булгарина, который приехал сообщить, что организаторы юбилея оскорбили Греча, отняв у него идею, и потому оба они, не желая терпеть унижение, вынуждены отказаться от участия 551 . Осознание того, что через несколько часов ему предстоит стать центром весьма необычного культурного события с заведомо скандальным оттенком, Крылова отнюдь не обрадовало. Плетневу запомнились его слова, произнесенные при отбытии на праздник:
550
Сб. 1869. С. 309.
551
[Греч Н. И.] Почему Греч и Булгарин не были… С. 202.
Знаете что <…> я не умею сказать, как благодарен за все моим друзьям, и, конечно, мне еще веселее их быть сегодня вместе с ними, боюсь только, не придумали бы вы чего лишнего: ведь я то же, что иной моряк, с которым оттого только и беды не случалось, что он не хаживал далеко в море 552 .
Опасения подтвердились, едва он вошел в обеденную залу. Собрание практически всех государственных сановников уподобило происходящее придворной церемонии, центром которой мог быть только государь; лавровый венок дополнительно придал всему действу сходство с коронацией. Столь явное насыщение литературного юбилея политической образностью поставило виновника торжества в затруднительное положение и, в сущности, лишило его возможности говорить. Перед подобным собранием он не мог бы произнести благодарственную речь, адресованную коллегам по цеху, как делали на своих юбилеях врачи. Еще менее уместным было бы его обращение к министрам и членам Государственного совета, не говоря уже о нации в целом, хотя в речах на обеде многие говорили о национальном значении юбилея баснописца. В такой ситуации Крылову оставалось только молчать.
552
КВС. С. 225.
В этом ярко выразилось отчуждение самого юбиляра от праздника, устроенного в его честь. Сидя напротив своего мраморного бюста, словно напротив прижизненного памятника, «он перенесся заживо в потомство и видел предназначенное ему место в веках» 553 . На собственном юбилее живой Крылов, пожалуй, играл роль не большую, чем этот бюст 554 . Он и его творчество оказались лишь поводом для «великолепного патриотического обеда» 555 , истинный смысл которого состоял в постулировании единства между властью и словесностью. «В лице Крылова государь наградил всю русскую литературу», – этот вывод, сделанный через несколько дней «Северной пчелой» 556 , очевидно, и следует считать наилучшим резюме юбилея.
553
Булгарин. Взгляд. № 9. С. 35.
554
О смерти в парадоксальной связке с его высшим торжеством говорил и сам Крылов. Если верить воспоминаниям Булгарина, на следующий день после юбилея он имел разговор с баснописцем, и тот заметил: «Не думал и не гадал я, когда написал первые мои басни, чтоб они повели меня так высоко!.. Если это слава… то, воля твоя… а она очень приятна… Никогда не испытывал я подобного чувства, как вчера… Мне даже хотелось умереть…» (Там же).
555
РИ. 1838. № 31 (4 февраля). С. 122.
556
СПч. 1838. № 32 (8 февраля). С. 125.
Воспоминания подавляющего большинства современников рисуют вполне благостную картину праздника. Однако он завершился эксцессом, который свидетельствовал о создавшемся в ходе подготовки огромном напряжении.
Когда встали из-за стола, подвыпивший действительный статский советник Карлгоф подошел к сотруднику нашему Полевому и сказал ему: «Явился, подлец, когда приказали». Полевой, бесчиновный литератор, проглотил обиду, не сказав ни слова 557 , —
557
Греч Н. И. Юбилей Крылова. С. 627.
такое описание происшествия оставил Греч, узнавший о нем, скорее всего, от самого Полевого. Оскорбление редактора «Северной пчелы» он, несомненно, принял и на свой счет. Брат Полевого Ксенофонт в своих воспоминаниях утверждал, что Карлгоф пытался даже броситься на своего врага, но его удержали другие участники праздника 558 .
Для Карлгофа это был особенный день: заботливая жена записала, что он впервые надел фрак, то есть из военной службы перешел в статскую 559 . Участие в подготовке юбилея стало его дебютом как чиновника по особым поручениям. В организационном комитете он как лицо, приближенное к министру, скорее всего, играл роль личного представителя Уварова и более детально, чем его сочлены, был осведомлен о перипетиях борьбы вокруг праздника.
558
Записки Ксенофонта Алексеевича Полевого. СПб., 1888. С. 414.
559
[Драшусова Е. А.] Жизнь прожить – не поле перейти. Записки неизвестной // РВ. 1881. № 10. С. 728.
Смена места службы заставила Карлгофа пересмотреть и некоторые личные отношения. Еще недавно он дружески принимал Полевого, но теперь приязнь сменилась враждебностью – ведь именно так относился к журналисту Уваров, его новый патрон. Для него Полевой был неблагонадежным литератором, чья репутация не соответствовала высокому патриотическому настрою торжества, к тому же ближайшим сотрудником фрондеров Греча и Булгарина 560 . Присутствие Полевого на юбилейном обеде не могло не напомнить Карлгофу и о том, как зарождался и как был украден его замысел.
560
После закрытия в 1834 году «Московского телеграфа» Полевой подвергался преследованиям Уварова до тех пор, пока Греч и Булгарин не приютили его в Петербурге. Присоединившись к ним, он перешел под покровительство Бенкендорфа – сильного врага своего гонителя. Об этих коллизиях см.: Велижев М. Чаадаевское дело: Идеология, риторика и государственная власть в николаевской России. С. 353, 355.
Но едва ли не больше всех в тот день волновался Уваров. Вернувшись домой, он немедленно составил всеподданнейшее донесение с кратким отчетом о юбилейном обеде. В его изображении все прошло в высшей степени благопристойно:
Праздник, данный в честь Крылову, имел полный успех. Когда по прибытии моем я от имени Вашего Императорского Величества вручил ему грамоту и орденские знаки, то почтенный старец по прочтении оной был тронут до слез, и все присутствующие разделили его восторг. За обедом, в коем участвовали 205 человек, замысловатые куплеты князя Вяземского, при сем подносимые, сопровождаемые прелестною музыкою графа Виельгорского, произвели общее восхищение. Тосты были питы в надлежащем порядке и с приличными приветствиями. Наконец, что более всего заслуживает внимания, это многочисленное разнородное общество не выступило ни на шаг из границ благовоспитанного порядка и, невзирая на то, что каждый из участвующих был подписчиком наравне с другими, замечательны были уважение к старшим и вместе с порывами необыкновенного энтузиазма общее до конца благоустройство.
О сих обстоятельствах считаю должным довести всеподданнейше до сведения Вашего Величества.
561
РГИА. Ф. 1409. Оп. 2. № 6202. Л. 1 – 1 об. В подтверждение своих слов министр приложил к записке печатный экземпляр куплетов и список тостов; на записке канцелярская помета: «Государь император изволил рассматривать в Санкт-Петербурге 3 февраля 1838 года».
Нервозность министра весьма выразительна – не только в свете его конфликта с Бенкендорфом, но и, не в меньшей степени, при сопоставлении с европейским, в особенности французским контекстом. Уварову, несомненно, была памятна «банкетная кампания» в честь оппозиционных депутатов, предшествовавшая Июльской революции. А ко второй половине 1830-х годов политические банкеты во Франции окончательно стали формой выражения левых взглядов, иногда весьма радикальных, и надежным средством мобилизации общественного мнения 562 . Хотя политическая культура николаевской России была, казалось бы, от этого предельно далека, Уваров видел в русских литераторах среду ненадежную, легко перенимающую опасные западные веяния. Неудивительно поэтому, что малейший намек на корпоративную солидарность и независимость оценок, пусть даже в чисто литературной сфере, воспринимался им как предвестник политической бури, подобной той, что во Франции привела к революции. С этим, по-видимому, и связаны его повторяющиеся с навязчивостью заклинаний уверения в ультралояльности прошедшего торжества.
562
О том, как это происходило, в том числе о значении тостов и практике их произнесения, подробно рассказано в монографии Венсана Робера «Время банкетов: Политика и символика одного поколения (1818–1848)» (М., 2019; пер. с франц. В. А. Мильчиной).
Между тем оппозиция крыловскому празднику все-таки существовала. В ближайшем дружеском кругу баснописца на официозный юбилей, организованный наспех, с вымышленным семидесятилетием и яростной подковерной борьбой, отреагировали грустной иронией. Свидетельство тому – процитированный в качестве эпиграфа к этой главе юмористический адрес, копия которого сохранилась среди бумаг Олениных 563 . В нем Лев и Орел от имени других зверей и птиц – героев басен Крылова приветствуют своего создателя, «узнав, что ныне другими животными (то есть людьми) празднуется в 69-й раз» день его рождения. Вскользь заметив таким образом, что им, в отличие от организаторов юбилея, известен истинный возраст баснописца 564 , они обещают когда-нибудь устроить для него настоящий, веселый и непринужденный праздник, не похожий на тот, что был дан людьми. Этот воображаемый юбилей должен обойтись
563
См.: ОР РНБ. Ф. 542. № 509. Адрес впервые был напечатан В. Ф. Кеневичем по ныне утраченному оригиналу (Сб. 1869. С. 310–311). Отмечая, что это «письмо» написано женской рукой, исследователь констатировал, что авторство текста он определить не смог. «Одно только узнали мы наверное, что оно вышло не из семейства А. Н. Оленина», – писал он. О существовании копии в архиве Олениных ему, очевидно, не было известно.
564
Судя по всему, члены комитета сознавали фиктивный характер «70-летия». Характерно, что Вяземский в 1845 году, работая над статьей о Крылове, будет задаваться вопросами: «Сколько ему было лет? Где родился?» (РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 658а. Л. 16). Версия о том, что Крылов родился в 1769 году, восходит к его близким. Она подтверждается челобитной матери и письмом брата Льва (Сб. 1869. С. 295, 336). Эта дата противоречит и официальным биографиям, и формулярным спискам, а значит, только сам Крылов мог сообщить ее своим ближайшим друзьям.