Чтение онлайн

Пристроил Петр и старшую дочь царицы, ее любимицу Катюшку — Катерину Ивановну, бойкую, веселую, даже разбитную царевну. Он выдал ее за герцога Мекленбургского Карла-Леопольда, человека вздорного, неуживчивого и сурового. Этот брак, хоть и был довольно продолжительным, никому не принес счастья. Однако «свет-Катюшка» не унывала. Она родила герцогу дочку Аннушку, любимую внучку царицы. «Превеселая это женщина, герцогиня Мекленбургская, — пишет в своих записках камер-юнкер герцога Голштинского Берхгольц, — у нее никак не обойдется дело без множества презабавных приключений!» Приключенья были самые разные: пиршества, танцы до упаду, флирт.

Царица отправилась в свое любимое Измайлово, ссылаясь на нездоровье. Она и в самом деле сильно хворала и почти не вставала на ноги. По этой ли причине, или по какой другой, но она явила всем свое свирепство в деле бывшего казначея Деревнина, якобы утаившего толику денег. Царица устроила у себя в Измайлове пыточный застенок и наслаждалась зрелищем мучений своей жертвы. Дело получило огласку, и суд чинил сам царь. Он повелел наказать самодеятельных палачей царицы, а ее любимца Юшкова сослать в Нижний Новгород.

Царица расхворалась от огорченья, что отняли у нее Деревнина, наказали его мучителей, сослали любезника Васеньку. Хворала и ее младшая дочь Прасковья, которая безотлучно находилась при ней и которую не удалось пристроить.

В октябре 1723 года, в присутствии свет-Катюшки, любимой внучки Аннушки, дочери Прасковьи, царица испустила дух. Никто не мог предположить тогда, что внучка Аннушка станет через годы правительницей империи Анной Леопольдовной, а ее несчастный сын Иван, законный наследник престола, вместе с матерью и отцом будет сослан совершившей переворот дочерью Петра Великого Елизаветой. Правнук царя Ивана V и Прасковьи, поименованный Иваном VI и заключенный в крепость, был убит при попытке его освобождения офицером Мировичем в 1764 году. Было ему тогда 24 года. Но это уже другая история.

А теперь пришел черед обратиться к другой героине нашего повествования — царевне Софье.

Мы оставили ее, расставшуюся с мирским именем, и принявшей обет монашества под именем Сусанны. Произошло это не по ее воле.

Она полною чашей вкусила от мирских благ. В ее руках была власть, а что может быть слаще упоения властью. Сиживала она на царском троне, примеряла корону, повелевала тысячами людей. В ее руках была и сила — стрельцы. Она никак не могла стать монастырской смиренницей — не в ее это было натуре.

Затуманенными глазами глядела она в узкое окошко кельи. А там болтались на виселице тела стрельцов, приявших смерть за нее. Приносили ей вести о жестокой расправе, учиненной Петром над стрельцами. А потом она и сама предстала перед ним — братцем Петрушей, Петрушкой, коего старалась извести… Он не знал жалости, не знал и сострадания. О, как она ненавидела его!

— Писала ль ты Обросимову?

— Не ведаю такого, — отвечала с полной откровенностью — и в самом деле не знала она такого.

— Пятидесятник стрелецкий! — выкрикивал Петр с налитыми кровью глазами. — Он это твое письмо дал Маслову, а тот читал его перед полками на Двине. Винись! Все едино допытаемся!

— Ничего не знаю. — Говорила и видела — не то что не верит ей царь — не слышит ее.

— Ну да ладно, ступай.

Кожей чуяла в нем врага, непримиримого, свирепого. Не довела тогда дело до конца, не извела весь нарышкинский корень, а ведь могла, могла. Васенька отсоветовал. А вот Феденька решился бы, повел к этому, да уж опоздал. А теперь Феденька сложил голову на плахе, Васенька далеко, в Яренске. Ее же везут как каторжницу какую-то под конвоем. Дожила!

Схватили ее кормилицу, четырех постельниц повезли в Преображенское в пыточный застенок, коим командовал свирепый князь Федор Ромодановский. Пытали женщин жестоко, а они ни в чем неповинны, ничего в самом деле не ведали. Взяли сестрицу царевну Марфу, а что она знала — хоть пытай, хоть не пытай. Царевну пытать не решились, только показали ей, как поджаривают стрельцов на кострах да как ломают руки-ноги на колесе. Вскрикнула страшно, повалилась без памяти. Потом пролепетала про постельницу Жукову, будто та слышала, что стрельцы идут на Москву, чтобы возвести на трон царевну Софью. Взяли и Жукову, стали ее пытать. Оговорила она знакомого полуполковника. Взяли и того. Этот ни сном ни духом ничего не ведал. Снова стали пытать Жукову. Призналась она, что оговорила невинного, не снеся мучений. Концов было не найти.

Притомились палачи, притомились пытальщики: шутка ли, столь много народу пытать да казнить всяко — то на плахе головы рубить, то вешать. Стрелецкие жонки и те пострадали.

Царевну Марфу постригли под именем Маргариты и отправили в заточенье в Успенский монастырь в Александровской слободе. К келье сестры Сусанны приставили караул, ходу ей за стены монастыря не было. Остальным сестрицам — царевнам да тетушкам, было строго-настрого возбранено посещать ее в неуказные дни.

Пять лет жизни отвел ей Господь в таком заточеньи. Увяла, сникла и умерла в 1704 году от Рождества Христова по новому календарю, тоже введенному ненавистным ей Петром.

Печален был конец и ее таланта Васеньки — князя Василия Васильевича Голицына. Как ни старался выгородить его кузен князь Борис Голицын, Петр был непреклонен.

Жалостные письма писал князь Василий из Яренска:

«Ныне в пути мучим живот свой и скитаемся Христовым именем, всякою потребою обнищали и последние рубашки с себя проели. А в Яренске хлеб зело дорог и всякая живность, и помереть будет нам томною и голодною смерило… велите нас и невинных возвратить из такового злого тартара».

Не знал князь, что на Москве чинится свирепый розыск и найдены письма к нему Шакловитого, содержания доверительного, из коих выходило, что был он, злодей Федька, собинным другом князя и что были они сообщниками, желая одного: возвести царевну Софью на престол. А потому ответа на его челобитья не было.

Но не сон ли вся его прежняя жизнь — боярство, поместья, хоромы с богатейшей библиотекою? И он ли был титулован, как «Царственныя большия печати и государевых великих посольских дел оберегатель, ближний боярин и наместник новгородский»? Не он ли, принимая послов, говорил с ними то по-немецки, потом переходил на латынь, смотря кто перед ним был? Неужто он, князь Василий, стоял во главе Посольского и иных приказов, и заключал договора с иноземными монархами, вечный мир с Польшей, и слову его внимали короли, герцоги и маркграфы?!

Боже, боже, как переменчива судьба, какие трюки она свершает со своими любимцами! Еще недавно владелец богатейших и обширнейших вотчин, он с сыном вынужден скитаться по воле каких-то жалких воевод из погоста в погост; из деревни в деревню. Судьба-злодейка закинула его с сыном на край земли, в Архангельский край в деревнюшку Кологоры о двадцати пяти дворах. Это он, прежде облаченный в парчу и бархат, теперь носит на себе какое-то рубище. И бедный сын страждет вместе с ним. За что? А из Москвы ни звука. Забыли про них, забыли.