Чтение онлайн

Воевода обошелся с ними милостиво, подьячий написал бумагу, дабы не сочли их беглыми, не тягали за бродяжничество.

— Эх, робята, робята, в далек путь пускаетесь, жили бы у меня — горюшка не ведали бы.

— Зарок, дядя Кузьма. Пред иконою. Неможно нарушить, — отвечал Василий.

Попрощались честь по чести, вскинули котомки на спину и зашагали. Пора весенняя, месяц май. Ни жары, ни холода — благость. И гнус, мошка только вылупляться начали — наказанье Божие. Все молодое да чистое: листочки глянцевые, светятся, трава шелкова. Дышится легко, благостно. Цветы да травы духмяные, солнышко сушит да не высушит. Шмели да пчелы торопятся за взятком, иной царапнет по темени да падет в траву.

А птицы разливаются, славят весну с ее щедростью — заслушаешься. Зверье непугливое, таращится из-за кустов. Благодать!

Ели, что Господь пошлет и что с собой припасли. В города старались не заходить — разве крайняя нужда приспеет. Одеты были справно — стража не привязывалась. Бумага за печатью сургучною да чернильного с подписью воеводы Нарышкина их оберегала. Нарышкины в ту пору в великом фаворе были. Глянут — Нарышкин и возвращают: бредите-де своею дорогой.

Вот он — Выг, струит свои светлые воды. — Сердце билось толчками, когда приблизились ко рву, окружавшему Выгорецию, — нынешний Данилов. Взобрались на вал, огляделись. Была одна часовня, стало две да колоколенку пристроили, гостиный двор подняли, мастерских понастроили видимо-невидимо. И все в два этажа, с подклетом…

Напротив Великого Устюга — деревенька. Можно ль сравнивать? Вздохнули ребята, перемахнули через частокол. Идут, а никто на них не пялится, все своим делом заняты.

Меднолитейная — на старом месте, однако раздалась вширь и вбок. Вошли. Дядя Герасим как увидел их — охнул да бросился обнимать. Крику-то крику на всю мастерскую. Ровно с того света явились.

А ведь правда — с того света. Дальнего. И сами стали другими. Ушли безусыми мальцами, стали вьюношами, светло-русые бородки прорезались. Женихи! Невест-то не густо. Женский монастырь в особицу ставлен. Плоть-то греховна, ее велено укрощать.

Старцы блюдут благочестие. Население не умножается, детишки редки. Послабление бы надо сделать да старцы против. Забыли молодость свою, напрочь забыли. Кровь в жилах застыла. Герасим смеется.

— Все едино — женим. Расстрижем монашек-то. Иные кровь с молоком, такой бы рожать да рожать. А она сохнет. Парни-то молодые по вечерам к им под бок подкатывают. Игуменья из себя выходит, давеча старцу Савелию жаловалась: охальничают-де мужики, во смущение монахинь да белиц вводят. Савелий у нас навроде киновиарха [28] , блюдет благочиние. Да что он может? Ногами топать да слюной брызгать. Коли молодая кровь играет, нет ей останову.

Наши странники смутились. Кровь-то по ночам всамделе играет, уд торчком стоит; ровно гриб из портов лезет. Унять его нету никакой силы, пока сон не сморит, здоровый, молодой сон.

После похода угомон наступил. А отоспятся в тепле и все сызнова начнется.

— Женим, — уверенно говорит Герасим. — Не может того быть, чтобы вас без баб оставить. Экие мужики справные! Небось в большие мастера вышли? Все наше литейное дело на новый постанов учнете ставить.

— Непременно, дядя Герасим. Мы теперь высшему художеству обучены.

— А у нас два изографа иконы пишут. Мастерскую им поставили, все как следует быть.

Обжились староверы. Курных изб стало меньше, вывели трубы. Навели скотные дворы, коровок, овец, мастерские на все случаи жизни: шили, тачали обувку — не все ж в лаптях ходить.

В меднолитейной ощутили себя хозяевами. Все им было теперь и понятно, и сподручно. Над формою трудились с особым тщанием, дабы отлив выходил чист да гладок. Этому выучились в Устюге. Прежде приходилось отливать да зачищать, и все едино выходила одна грубость. А в священном изображении грубости быть не подобает.

Обошли всех с поклонами, представились изографам, мастерам древлего письма. Были у них образцы, коим они строго следовали.

— Велики, — вздохнул Василий. — Не для литья.

— А ты малой мерой представь, — посоветовал иконописец Павел.

Сидел он над доской в черной хламиде вроде рясы, волоса подвязаны, бородка подстрижена. Глаз серый, сощуренный, весь в деле, говорит, а сам не глядит. Возле корчаги с левкасом, клеем рыбьим, глиняные горшочки с красками.

— Гляньте, кисть у нас тонкая, барсучья, тоньше не бывает. Потому как глаза, губы, волос, морщинки, складочки, — все должно быть выписано тонко, с великим старанием и разумением.

Павел взял доску со врезанными шпонами, покрыл ее тонким слоем клея, а поверх наложил паволоку: тряпицу льняную.

— Теперя сушить буду. А потом левкас наложу и внове сушить. Сразу несколько досок таким манером подготовлю, а уж потом, когда добро высохнут, стану писать.

Второй, Петр, дотоле молчавший, неожиданно пробасил:

— Наберем робяток, выучим, и тогда мы одним письмом займаться станем, а их поставим доски заготовлять. Тоже дело непростое.

Вышли и Игнашка сказал уважительно:

— Божественное вон каких трудов требует. Не год, не два, а десяток лет небось выучивались. Старые они, как дядя Герасим.

— А нешто мы с тобой молодые? — ухмыльнулся Васька. — Нам на выучку тоже пяток лет ушло.

— Скушно здеся, — вдруг сказал Игнашка. — У дяди Кузьмы в Устюге веселей было.

— А вот как возьмемся за литье, так не заскучаешь, — осадил его Василий.

И в самом деле, как стали резать формы да плавить металл, пошла забота за заботой. Герасим не отходил от них, глядел и, похоже, учился.

— Вот что, робятки, — посоветовал он, — тут из Лексы, из тамошней пустыни являлся киновиарх. «Слышь, говорит, вы тут по медному делу труждаетесь. А у нас великая нужда в осьмиконечных крестах. Вы ранее, сказывают, их работали». Ну я говорю: можем, а что на промен дадите? Можем, говорит, семян дать, овса либо ржицы. Отвечаю: сладимся, кресты начнем работать.

— Гдей-то, дядя Герасим, у нас формы были, — отвечает Василий. — Найти бы их.

— Да нет; Вась, те формы покоробились и сгорели. Надо новые резать.

Надо так надо. Провозились ден пять, готова форма. Отливы добрые. Формы на шесть крестов хватило.

— Пошел про нас слух на всю Олонецкую землю. Подавай всем крестов, — потирал руки Герасим. — Токмо на промен, деньги нам ни к чему. Будем брать железом да серебром: тут серебряну-то гору открыли. Кабы только до Москвы не дошло, втайне надо хоронить. Выплавили пока малость. Нам бы тож на дорогие-то иконки. Не худо было бы.