Чтение онлайн

Петров огляделся повнимательней. Половина таверны занята печью, стойкой, полками, на которых расставлена посуда, для посетителей установлены чистые столы, тяжёлые и прочные, лавки по длине столов, в красном углу – образа. На полках за стойкой разнокалиберные и разноцветные штофы с напитками.

— Савелий, — обратился Петров к фельдфебелю, — ты, у нас человек разбирающийся, просвети-ка насчёт местного ассортимента.

— Чем торгуют, — подсказал Иванов.

— Так всё просто, вашбродь, — ответствовал Сява, поняв, что от него хотят, и начал тыкать пальцем в бутылки: — Вино, простое вино, зеленое вино, акцизное вино, водка сладко-горькая, водка очищенная, бальзама. А еще баранки, пряники, конфетки.

Петров поморщился: — Ну, для того, чтобы нажраться, есть всё, даже леденцы для закусона, а просто поесть есть что-нибудь?

Вахмистр-трактирщик закончил читать письмо, и отдал его женщинам. Те стали благодарить, а он, махнув рукой, мол, не стоит, подошёл к столу гостей.

— Здравия желаем, Николай Сергеевич, будь здоров, Акакий Анисимович! — и отвесил уважительный поклон остальной честной компании.

— Кирилл, чем сегодня попотчуешь? — спросил Иванов.

Уланский вахмистр был невысок, но крепок, розовощёк, как и положено, слегка кривоног, одет в белоснежную рубаху и почти чистый передник.

— Щи имеем с солониной, с бараниной, жирные, вкусные, каша тоже есть, гречневая, с салом, — начал перечислять Кирилл, — ещё пироги есть с гречкой и творогом, хлебные лепёшки ржаные и кисель картофельный, сладкий.

— Неси, неси, — замахал рукой Иванов, — на всех неси, что-то мы проголодались.

— Ничего себе, — удивлённо произнёс Петров, — у меня только от названий слюнки потекли, а сколько стоит это удовольствие?

— Кирилл нас будет пытаться бесплатно накормить, но мы заплатим. Акакий Анисимыч, насколько наш обед потянет?

— По пятачку, если без вина.

— Почему без вина? С вином.

— Если не до беспамятства, то полтинник.

Петров, барабаня пальцами по столу, негромко спел:

Иванов вскинулся на него: — Рот закрой!

Сидоров тоже осуждающе покачал головой:

— Ты в восьмидесятом году ходил к мавзолею орать, что Брежнев дурак? Нет? А сейчас что расхрабрился?

Иванов покосился на старосту и сказал негромко: — Анисимыч, ты же ничего не слышал?

Староста усмехнулся: — Это ваши дела, барские, мне в них лезть несподручно. Конечно, ничего не слышал.

— Следи за языком, а то раз, и уже поёшь "По диким степям Забайкалья". С этим строго.

— Было б строго, "Аврора" бы не стрельнула, — съязвил Петров, и поднял руки: — Сдаюсь, сдаюсь…

Иванов погрозил ему пальцем, и, повернувшись в сторону прилавка, сказал:

— Кирилл, и вина не забудь. Акцизного.

— А это что за пойло? — раздражённо спросил Петров, злясь за выговор.

— А, — махнул рукой Иванов, — это не то вино, что у нас. Откуда здесь виноградники. Это просто водка. Акцизная, значит "Казённая", произведена на государственном, казённом заводе, самая приличная здесь. А "водкой" сейчас называют самогонные настойки.

Тем временем трактирщик, доставал ухватом из русской печи чугунки и ставил их на стол: чугунок со щами, чугунок с кашей. Потом принёс глиняные миски, деревянные ложки, и на подносе глиняные кружки с киселём. Навалил прямо на столе горкой пироги, и ржаные лепёшки. Услышав про вино, водрузил на стол квадратную бутылку зелёного стекла, горлышко которой было перетянуто пёстрой, бумажной лентой – акцизной. И выставил гранёные стаканы, на вид, стограммовые.

Разливать щи подскочил Савелий. Первым миску со щами получил Иванов, себе Сява налил последнему, чувствовалась выучка. Разлил профессионально, поровну. Иванов поднял тост:

— Господа, пью за успех нашего безнадёжного дела! Пусть у нас всё получится, и нам за это ничего не будет!

Чокнулись, выпили. Дальше каждый наливал себе сам, в меру желания и возможностей. Щи были жирные, в гречневой каше мясо встречалось чаще крупы, а кисель, хоть и картофельный, но, как и обещалось, сладил. Наелись так, что не было желания вставать из-за стола.

— Что-то уже не верится в те ужасы, о которых ты рассказывал. Про голод и всё такое, — похлопал себя по заметно округлившемуся животу, Петров.

— А водка хорошая, — посмотрев на свет бутылку, сказал Сидоров, — и пьётся хорошо, и с трёх стаканов, как огурчик себя чувствую.

Иванов отодвинул от себя опустевшую миску, и сказал заговорщицким шепотом: — Я вам открою военную тайну, только вы никому не рассказывайте. Эта водка и наша – две разные вещи. Нашу гонят из опилок, а эта из пшеницы.

— Опять не сходится, — Петров, видимо, решил не отступать, — жрать нечего, а пшеницу на водку перегоняют.

— Ты всё пытаешься мыслить государственной категорией, — ответил Иванов, — да, во всем государстве голода нет, а вот именно эта крестьянская семья, голодает. А что далеко за примерами ходить. Слышали, Кирилл письмо читал? Этого Митрофана прошлой весной в солдаты взяли, где-то на Кавказе служит. Кормильца забрали, а ни пенсии, ни пособия не дали. Так вот, встречаю как-то его мать. Остановились.

— Здравствуйте, барин, — кланяется.

— Здравствуйте. Откуда и куда?

— В "кусочки" ходила. У невестки была. Мальчик-то помер.

— Как помер?

— Помер. Есть нечего. Ну, да оно лучше, все же жить легче.

Я чуть не упал. Представляете? Ребёнок умер, и это воспринимается как избавление от лишнего рта. А ты говоришь – "Не верится!". У Максакова был хлеб, только не задаром, а за работу. А мужика в армию забрали, некому взять в долг хлеба и малец умер. Может, и обошлись бы в прошлом году без меня, раньше ведь обходились, просто всё это лето на Максакова бы работали, а свои наделы – побоку. И опять без хлеба. А так, Максаков свой хлеб, оставленный для крестьян, сдал на винокурню, а крестьяне все лето на себя пахали, даже все общинные земли, заброшенные, подняли. Удачный год – и урожай, и много посеяли ржи, и много скосили сена – кормов для животных много.

— А с Максаковым всё-таки нехорошо вышло, — вставил Петров.

— Не я виноват, вот тому, кто придумал такую систему, или-или, тому бы… и пооткручивать, всё, что откручивается.

— Это ты зря, система формировалась веками…

— Да я не про времена царя Гороха, я про "Положение", когда было заложено противостояние. Семнадцатый год вырос из семечка, посаженого в шестьдесят первом. Не было бы конфликта, Владимир Ильич спокойно бы умер от сифилиса в Вене. Может даже, и в двадцать четвёртом году.