Чтение онлайн

— Столько искали, ничего не нашли, — говорит Ивашка. Так ему вдруг в Смоленск захотелось!

— Ничего не нашли, а вдруг сейчас найдём?

Вдруг мы её сейчас встретим или она весточку подаст? Давай ещё один день останемся.

— Ох, я ещё один день ни за что не выдержу. Ты на меня посмотри, как я весь отощал. Ты только посмотри!

— По тебе не видно. Щёки — что, такие-сякие, наливные яблоки.

— Да, много ты понимаешь! Тебе меня вовсе не жалко.

Вот они немного поспорили, уж рукава засучили, но драться не стали. Помирились, пошли дальше.

Приходят они на пристань, напоследок на приплывающие, на отплывающие ладьи смотрят — не высмотрят ли чего?

Плавающих, путешествующих людей вежливо расспрашивают — не слыхали ли чего?

А ничего не высмотрели, не услышали. Сидят, руки свесили — такое уныние.

И вдруг доносится к ним прерывистый скрип смычка. Будто кто-то в темноте нащупывает песню и никак не уловит. То опять начнёт сначала, то на другой склад перейдёт, и опять не то. А терпеливый высокий голос всё повторяет те же слова:

"Уносит меня хищная птица. Из Варяг прилетела, в Царь-град стремится. Ох, горе, горе!"

Ивашка с Ярмошкой оглянулись — кто же это поёт, на гудке играет, да так жалобно.

А это слепой старик сидит на брёвнышке и гудок прижал к груди. Он водит смычком по струнам, тонким голосом выпевает:

— Уносит меня хищная птица…

— Это что ж за такая песня? — спрашивает Ярмошка. — Начало есть, а конца не слыхать. Слепой отвечает:

— Я эту песню слагаю, ещё не вижу, чем кончится. А будет песня про красную девушку Аннушку с длинными косами. Длинные косы за ней волочатся, след заметают. А след заметён, как обратно вернуться? Вижу я её, как стоит она на корме, руки ломает, из глаз сле зы льются. Девушка Аннушка из села Малого.

— И всё врёшь, — пискнул Ярмошка. — Как ты её видел, когда ты слепой?

Но Ивашка схватил его за руку, дёрнул, шепчет:

— Чего смеёшься? Закрой рот-то! И, нагнувшись к слепому, спросил:

— Как же ты её мог видеть, когда ты слепой?

— Вижу я её мысленными очами.

— Значит, выдумываешь, — сказал Ярмошка. — Пойдём отсюдова, что время терять. Выдумывать каждый может, так всякого слушать?

— Постой, — сказал Ивашка, — куда ты меня тянешь? Может, и вправду Аннушка о себе весть подаёт. Скажи, дяденька, какую ты её видишь?

Слепой отвечает:

— Голос у ней тонкий, не боле по пятнадцатому году.

— Правильно, — шепнул Ивашка.

— Голос у ней будто идёт по лесу, на голове веночек из незабудок.

— Нет, — шепнул Ивашка, — она венков не носила. Всё было ей некогда венки плести. Обо мне старалась.

— По голосу слыхать, рубаха на ней дождями вымытая, ветрами высушенная, на солнце выгоревшая. Была алая, а стала бледной, как цвет шиповника.

— Нет, — сказал Ивашка, — у ней синенькая.

— Да идём! — крикнул Ярмошка и дёрнул его за руку. — Чего зря время терять!

— Постой, постой. Скажи, дяденька, откуда ты знаешь, что она Аннушка, да из села Малого?

— А она руки ломала, слёзно причитала, как украли её в селе Малом, с братцем, с Ивашкой-сиротой, попрощаться не дали, увозят её за моря синие и чёрные, тихие и бурные, в дальний Царьград на рабство и смерть. Помяните, добрые люди, несчастную Аннушку.

— Рано поминать, — сказал Ивашка. — Она ещё живая. Ярмошка, мы едем в Царьград!

Да где ж он, Царьград? А за реками, за морями, за высокими горами. Не на самом краю света, а недалеко оттудова. Однако же люди туда ездят и возвращаются целы и невредимы.

— Я бы поехал, — говорит Ярмошка. — Я домой в Смоленск не очень тороплюсь. Мой дядька, такой-сякой, как увидимся, меня тут же недолго мешкая выпорет. Я поэтому не тороплюсь. Только как же мы в этот Царьград поедем?

— Известно как — на ладье. Попросимся на ладью, нас и возьмут.

— Да, возьмут! Возьмут и ещё поклонятся, спасибо скажут. Не возьмут нас, Ивашка, кому мы нужны?

— А отстань ты от меня, Ярмошка! Заладил, как и куда! Возьмут нас!

— Не возьмут нас! — говорит Ярмошка.

— Вот ты какой! — говорит Ивашка, и голос у него дрожит. — Только я что-нибудь хорошее придумаю, ты сейчас же спорить лезешь. Я Аннушку вовремя не отбил, теперь я должен её обратно вернуть. А ты не даёшь.

— Да ты же сам хотел вернуться в Смоленск.

— Ничего я не хотел. Едем в Царьград, Ярмошка! Нас непременно возьмут на ладью.

— Не возьмут нас, — говорит Ярмошка.

И в самом деле не берут их. Как ни просятся — не берут. Какая от них польза, от малолетков? А в ладье лишнего места ни у кого нет.

Вот сидят они на берегу, ногами в воде болтают. Приплывающие, отплывающие ладьи глазами встречают, провожают.

И вдруг Ярмошка глаза вылупил — круглые, как плошки, сейчас выскочат.

— Смотри! — кричит. — Смотри, Ивашка! Эта ладья мне знакомая!

Ивашка смотрит — много ладей-то.

— Ой, такой-сякой, не туда глядишь! Вон она, ладья, большая, сюда поворачивает. Это наша ладья, ладейницкая. Мы её рубили, на воду спускали. Наша, наша, по всем приметам!

Вскочил, бежит к тому месту, где ладья причаливает, и Ивашка за ним бежит-бежит. Ох, что ж это такое? Бывает же, что такое случается! Ихняя ладья, ладейницкая. И на ней мужики-ладейники все знакомые. И Иван Мудрила тут с Ярмошкиным дядькой.

Встретились, поздоровались, обрадовались все. А Ярмошкин дядька, уж впрямь такой-сякой, время зря не теряет. Не успел племянника признать, тут же схватил его, зажал ему голову меж своих колен, рубашонку ему вздёрнул и отлупил. Полную меру всыпал.

— А не бегай, не бегай, не сказавшись — не отлучайся.

Ярмошка привычный, на дядьку не обиделся. Такой уж этот дядька уродился драчливый, что с него возьмёшь?

Вот встретились они, обрадовались, все вместе в харчевню пошли. Хозяйка им всякое кушанье на стол ставит.

Они поели, насытились, пояса распустили. Ивашка спрашивает:

— Дяденька Мудрила, откуда ж вы взялись? Мудрила, он лишних слов не теряет, говорит кратко, а вразумительно:

— Будем бока насаживать.

Что ни слово, то истина. А пойди разберись, о чём оно?