Чтение онлайн

Но Шатранг оказался норовистой планетой. Иногда мысль об этом радовала Давыдова; но не сейчас. С момента аварии прошло три дня: это были три плохих дня, и следующие не обещали стать лучше.

Он привез на станцию груз расходников и продуктов взамен тех, что сгорели вместе с Иволгой Абрамцева, а назад должен был забрать половину последней партии джантерита, и, кроме нее, останки машины и пилота - те, что удалось за короткий срок найти и спустить к станции спасателям. Однако буквально все шло наперекосяк: портилась погода, ломались автопогрузчики. Взрыв Иволги вызвал обвал и сход нескольких лавин, забравший жизни двоих горцев-охотников. По некоторым предположениям, могли быть и неявные последствия - произошедший обвал мог нарушить локальное геодинамическое равновесие и изменить обычное распределение снега в горной системе. Белый Дракон сердился на глупых людей с ручными железными птицами и мог рассердиться еще сильнее - но то, что эксплуатация старого катера в таких условиях может спровоцировать новые несчастья, Каляев не понял или не захотел понять. А Смирнов посчитал неразумным идти на конфронтацию и действовать без учета его мнения, и даже велел составить ускоренный график поставок на случай, если небо для искинов останется закрытым на продолжительный срок: в зимний период и ранней весной катера в горы не летали. До появления Волхва и Иволги работа замирала на всем протяжении Великого Хребта почти на пять месяцев. Без подвоза взрывчатки, батарей и кислородных баллонов останавливалась добыча в шахтах: работники просто пересиживали нелетный сезон на сброшенных в конце осени продуктовых запасов. Такой разрыв в экспорте джантерита проделывал в бюджете планеты критическую прореху: генштаб ВКС Шатранга и органы авианадзора готовы были бесконечно закрывать глаза на недостатки и особенности проекта ИАН ради возможности ее заткнуть. Как показала зима прошедшего года, одна Иволга успешно справлялась с обеспечением всем необходимым пяти шахт и связанных с ними станций, а Волхв мог взять на себя еще три.

Но катер - ни одной, насколько бы умелым ни был пилот. На катере без крайней необходимости зимой в горы не совался даже Абрамцев.

Запищал коммуникатор. Давыдов нажал кнопку приема.

– Выгрузка закончена, - протрещал наушник голосом старшего смены.

– Хорошо, - равнодушно отозвался Давыдов.
– Начинайте погрузку. Можете не спешить.

Из-за погоды спасатели до сих пор не спустили последние обломки к станции, так что торопиться было некуда. Вылет откладывался и откладывался; перспектива ночевать на станции совсем не добавляла радости.

Обычно на время погрузки-выгрузки Давыдов оставался в кабине: на месте отдавал распоряжения, болтал со скучающим искином и операторами механических погрузчиков. Но сегодня старая машина и суета на посадочной площадке слишком напоминала ему о Земле. О времени, когда он летал вторым пилотом на допотопных транспортных самолетах, а Денис Абрамцев был командиром экипажа. О земных, белых облаках и белом снеге...

Угрюмые небеса низко нависали над горами, скрывая вершины Хребта. Шатранг был прекрасен и безжалостен, слеп к людским надеждам и слабостям, нетерпим к ошибкам. Эта планета идеально подходила Абрамцеву, или, вернее сказать, Абрамцев подходил ей.

"Что же могло случиться?" - Давыдов на шаг отступил от края пропасти. Дурные предчувствия ворочались в груди; ему не хотелось искушать судьбу.

Скрипучий голос раздался совсем рядом, заставив его вздрогнуть:

– День мертвых. Тяжелый день.

– Да.
– Давыдов обернулся. Позади стоял старый горец; Давыдов припомнил его имя - Нуршалах: командир отряда спасателей, майор Ош ан-Хоба, приходился ему сыном.

"Днем мертвых" у народа Хан-Арака - у "детей Дракона", как они сами себя называли - считался четвертый день со дня смерти, в который справляли поминальные обряды. Давыдов внимательно взглянул на старика, ожидая, что тот скажет: горцы редко затевали разговор просто так, от скуки - но и переходить сразу к делу считалось у них дурным тоном.

На обветренном лице Нуршалаха ан-Хоба читалось беспокойство: опытный взгляд старика через притихший снегопад ощупывал Баранью гряду, возвышавшуюся на северо-востоке. Ближайший к станции пологий склон, поросший редким лесом, выглядел неопасно, а боковые склоны тем более не угрожали ей - но над лесом гора уходила круто вверх, и снега там, под самой вершиной, скапливалось предостаточно. За столетье наблюдений он никогда не сходил весь целиком, да и лавинный сезон еще не начался - но осень выдалась необыкновенно снежная, оттепели перемежались с обильными снегопадами. Выглядели горы угрожающе.

– Дракон сердится, - сказал старик; он хорошо говорил по-русски, почти без ошибок.
– Он зол, как муж, что каждый вечер находит в супе овечью шерсть. Он ест и ест, но наступит час, когда терпение его лопнет. Будут еще тяжелые дни. Дурные дни.

Давыдов промолчал. Ему и прежде случалось говорить с живущими при станции стариками: он знал, что те всегда щедры на плохие прогнозы - но этот имел все шансы сбыться.

– Все чужаки неразумны, как дети.
– На лице старого горца проступила странная полуулыбка.
– Но вы желаете нам добра. Вы сделали много добра, ты и твой друг. Мы сожалеем о его смерти.

– Я был ему плохим другом, - пробормотал Давыдов.
– Но спасибо за твои слова, Нушалах-ан.

– Твоего друга забрал Дракон. Отнимать у Дракона добычу - к беде, но таков ваш обычай, - продолжил старик, чуть помолчав.
– Ош, мой сын, пришел в мир как сын Дракона, но стал одним из вас. Многие молодые хотят быть, как вы, и мы, старики, не смеем винить их за это. Они служат вашему закону и соблюдают ваши обычаи: Ош забрал у Дракона останки твоего друга и везет сюда.

– Я знаю, он выходил на связь со мной час назад.
– Давыдов показал на коммуникатор.
– Скоро его работа будет закончена и он вернется сюда.

Старик кивнул.

– Мне говорили, Ош хороший работник.

– Отличный, - с улыбкой сказал Давыдов. Майор-спасатель нравился ему; они были неплохо знакомы.

– Он тоже хорошо отзывался о тебе, Вячеслав.
– Старик с трудом выговорил непривычное имя.
– Хабен и Арбу тоже уважали тебя.

Так звали погибших охотников; Давыдов невольно отвел взгляд.

– Я сожалею об их смерти. И мои товарищи. И командующий нашей базы внизу, полковник Смирнов - в почте есть диск с его видеообращением.
– Давыдов заставил себя снова взглянуть старику в глаза.
– Я мало знал Арбу и Хабена, но наши короткие встречи доставляли мне удовольствие. Я буду помнить их.

– У каждого в Драконьем Гнезде найдутся слова для Арбу и Хабена; и для тебя у многих нашлись бы слова, долгих тебе лет. Но твой друг был не таков, как ты.
– Старик помолчал.
– Мы уважали его силу и храбрость - но ни у кого из нас нет для него достаточно слов; мы знали его меньше, чем мало, потому как он вовсе не хотел нас знать. Таков уж он был. Но это против обычая - провожать молчанием. Идем со мной; справим день мертвых, как полагается.

Давыдову оказалось непросто не показать изумления.

– Мне лестно твое приглашение, Нуршалах-ан.
– В этом Давыдов ничуть не покривил душой.
– Но разве оно - не против обычая? Я - чужак. Чужакам не место на обрядах детей Дракона.

– Мой сын Ош, сын Дракона, справляет ваш обряд, потому за нашим столом ты сегодня можешь занять его место.
– Улыбка на лице старика была похожа на трещину. Ирония ситуации доставляла ему несомненное удовольствие; по земным меркам, странное и не вполне уместное - но на Шатранге от земной мерки было мало проку: это Давыдов понял еще в свой первый год на планете.

– Что ж. Раз ты считаешь мое присутствие возможным, я с благодарностью принимаю твое предложение, Нуршалах-ан. Веди.
– Давыдов, бросив последний взгляд на пропасть, пошел за стариком к станции. Чего бы тот ни хотел на самом деле - приглашение было не из числа тех, от которых можно было отказаться, не нанеся большой обиды.

До появления колонистов народы высокогорья жили в разрозненных деревеньках на четыре-пять домов. Но после колонизации жизнь стала стягиваться к новым средоточиям тепла и пищи - шахтерским поселкам и научным станциям, где можно было получить помощь, обогреться, поглазеть на чудеса техники и заработать: рук всегда не хватало. За полвека между горцами и землянами образовался своеобразный симбиоз, которым обе стороны - с некоторыми оговорками - дорожили. Ближайшая к станции Хан-Арак горская деревня, где проживало три десятка человек, находилась от нее в получасе пешего пути, образуя неправильный треугольник со станцией и рабочем поселком при шахте. Некоторые шатрангцы - в основном, одинокие старики и те, чьи близкие работали с колонистами или служили в спасотряде, - жили прямо на станции: для них был даже построен отдельный домик.