Чтение онлайн

Вероятно, это потому, что он не нашего поколения. Человек 20 из тех, что пережили 37-й на воле, говорили мне: «Вы это про нашу Веру Ив. – или Юлию Гр. и т. д. написали? Точь-в-точь».

Сколько я таких помню – тупиц! – ведь они-то и заставили меня взяться за перо.

16/VI [1964]. Голос Солженицына. [Магнитофон. – Дописано позже. – Е. Ч.]

Ясный, твердый, молодой, сильный3.

Но – актерский! Модуляции провинциального актера; безвкусные, провинциальные…

Мощная проза. Я не думала, что он такой силач. Краткость и мощь. Губы верблюда! Ужас ослика! Вышки! Кирпичи!

Но – совсем чужой мне.

Любит Есенина – а я нет.

Любит церкви – а я нет.

Думает, что колокольный звон подымает людей, – а я нет.

Ему в деревне не хватает церкви, а мне электричества.

Кроме того, он законченный, решивший, нашедший, а я…

10/IX 64. Солженицын. Дед4 ждал его «на днях», неопределенно; он приехал сегодня утром, когда мы вдвоем пили кофе наверху. Нат. Мих. доложила: «Там вас какой-то спрашивает… Соже… Говорит, ему назначено».

Я сбежала вниз – нету его.

Он стоял на крыльце.

Первое впечатление: молодой, не более 35 лет, белозубый, быстрый, легкий, сильный, очень русский.

Второе – нет, он гораздо старше; и кожа на лице усталая; и лицо чуть одутловатое; и волосы редкие. Болезненный. Но одно остается в силе: очень русский. Светло-голубые глаза, неопределенного цвета волосы. Шофер? Монтер? Никакого южного акцента нет, но х вместо г.

Он пробыл долго, часа 4, гуляли по саду под дождем, обедали. Он внезапно почувствовал, что где-то в груди жмет – лежал у меня в комнате, я ему дала валидол. Говорит, что сердечный приступ – впервые.

Главное ощущение от него: воля, сила. Чувствуется, что у человека этого есть сила жить по-своему.

Рассказал о своем романе, который лежит в сейфе «Нового Мира».

Решено до времени сохранить его неоконченным, потому что сейчас не надеются его пробить. Ждут удобного времени.

Твардовский в восторге, Дементьев и Закс в смятении.

Для осуществления всех литературных планов ему нужно, – говорит он, – 10 лет спокойной жизни.

Когда его звали на симпозиум в Ленинград, он попросту ушел из дому.

Сказал, что написал «наверх» о неправильной системе в теперешних лагерях.

С помощью О. Чайковской5 хлопочет о пересмотре дела какого-то своего друга.

– Но вообще – не могу заниматься всем, о чем мне пишут. Иначе не буду работать.

О школе: надо переменить всю систему воспитания. До 16 лет человек растет в сознании, что ничто не наказуемо. Вызывают мальчишку на педсовет. «Ты что же это, Зимаков, учительницу матом обложил, на учителя плюнул?» – «А что мне с вами!» – повернулся и пошел. Ни наказать, ни исключить нельзя. Зато исполнится ему 16 – и тут он узнаёт, что все наказуемо, и еще как! Получить 10 лет ничего не стоит.

К. И. рассказал ему, что пишет сейчас о Зощенке. Солженицын сказал, что не любит его («грубый юмор»), а впрочем, почти не читал.

Сам он родом из Ростова, но терпеть не может этот город. Самое мучительное – язык… И лица у людей жестокие. В трамваях, в очередях ругань страшная: чтобы тебя стукнуло головой, чтобы мозги повыскочили и т. д. «Я всю жизнь хотел жить в средней России, в Подмосковье, и вот только после отсидки попал в Рязань. Это мне по вкусу».

Рассказал, что письмо одной американки, брошенное в Ленинграде, шло к нему в Рязань 25 дней.

Карпова6 вернула ему сборник рассказов – (три: «Иван Денисович», «Матренин двор», «Случай на станции…») под тем предлогом, что ««Матренин двор» критиковался в печати», а без него два рассказа – это не книжка.

Ловко.

22/IX 65. Переделкино. Сегодня здесь был Солженицын.

Беда: 7/IX он взял из «Нового мира», из сейфа, 3 экземпляра своего романа и отвез друзьям. 11/IX там был обыск… Искали у хозяина какие-то теософские сочинения – всерьез? или для виду? неизвестно – и напоследок спросили: «А что в этом чемодане? белье?» Хозяйка ответила правду.

Они унесли чемодан.

– А роман мой обладает большой убойной силой, – говорит Солженицын. – Теперь они его читают.

Один экземпляр он сейчас же снес в ЦГАЛИ. Не знаю, по правде, зачем… Ведь ЦГАЛИ – это то же министерство.

В Рязани житье ему плохое. Квартира в старом, развалившемся деревянном доме, напротив – база или склад, где бывает 40–50 грузовиков в день. Жить нельзя.

Он хотел перебраться в Обнинск. Жена его прошла там по конкурсу в каком-то институте. Но начальство отклонило ее принятие – всякими ухищрениями: Обнинск, как и Рязань, ненавидит Солженицына. (Разумеется, не население, а начальство.) И ненавидит не по приказу свыше, а из глубины души.

Рассказал, какие о нем распространяются слухи – нарочно, начальством.

Сначала Павлов7 заявил, что он уголовник.

Теперь инструкторы сообщают слушателям, что он был в плену, что он – власовец, что он был полицаем…

Арестованы – уже довольно давно – Синявский (автор предисловия о Пастернаке) и переводчик Даниэль. Их обвиняют в том, что они – Абрам Терц8.

Всюду ищут самиздат.

30/IX 65. Переделкино. Дед 4/Х едет, по приговору врачей, в Барвиху.

У нас живет Солженицын. (В Колиной комнате – Коля в Венгрии.) Дед его внезапно пригласил. Он приехал и живет совершенно невидно и неслышно. Целыми днями сидит у себя в комнате за плотно закрытой дверью. Выходит только в сад и бродит один по участку. С нами видится только за едой. Правда, сегодня в 5.30 он собирался читать нам свои стихи, но Дед позабыл об этом и разрешил приехать Заходеру.

21/X 65. Солженицын по-прежнему у нас на даче.

I/XII 65. А Солженицын, кажется, живет у меня в комнате в городе под Люшиной опекой.

21/VII 66. Третьего дня я не спала ночь из-за набившихся в Пиво-Воды9 насекомых. И именно в этот день приехали ко мне Копелевы, а потом – к Деду – Солженицын с женой… Шум, гам, обед – а я не могла даже выйти к столу и почти не видела Солженицына, который хотел со мной о чем-то посоветоваться. Так жаль, так неловко.

Вчера известие: его «Раковый корпус» из «Нового Мира» ему вернули… Ну, это не могло быть иначе.

16/XI 66. Москва. Сегодня в Союзе было обсуждение «Ракового корпуса» Солженицына. Сейчас он у нас.