Из эпохи последней турецкой войны
Шрифт:
Надорванный козырек подбоченивается.
— Зачем такая низкость чувств об нас? — спрашивает он. — Я просто раненым хочу быть и завсегда могу состоять.
— А затем, что ты не дело толкуешь. Иди лучше проспись.
— Проспись! А зачем даве купец четвертную на груди своей пронес, — ломается пьяный. — Конечно, для раненых. Ну, может статься, и нам какой ни на есть стаканчик взаместо раненых перепадет. Мы тоже сами ярославские, знаем.
— Везут! — восклицает кучер.
— Где, где, голубчик? — спрашивает баба.
— А вон мебель чью-то везут.
— Фу ты, шутник, а я думала и в самом деле! И зачем обманываешь-то? Жалости в тебе нет. Ведь через это они икать будут. Уж и без того у них раны-то, поди, ноют, а тут еще икота.
— Надо полагать, действительно, привезли, — замечает купец. — Вон полицейские забегали на подъезде, вон и повар куда-то побежал. Надо полагать, не хватило чего-нибудь, так в мелочную лавку.
— А в пушки палить не будут? — спрашивает полотер.
— Сто один выстрел.
— Зачем же один-то?
— А чтобы нечетное и кривое число. Почету больше. Бывает и девяносто девять с половиной. Половину ружьем достреливают.
— Везут, братцы, везут!
На площади, действительно, показывается кортеж экипажей с ранеными.
1906