Из Гощи гость
Шрифт:
— Человечишко ты ветхий, — гудел толстоголосый, шагая рядом с Акиллой: — не сегодня помрешь — помрешь завтра… Для чего деньгам таким пропадать!.. Десять рублев!.. Нищая мы братья, сироты…
Акилла ковылял молча, красный, как его сукман, в который вцепился толстоголосый. Платяной ряд был заперт в послеобеденный час, и торговцы разлеглись на разной рвани у палаток своих, вдоль порогов, и храпели с фырканьем либо с присвистом, кому как гораздо. Толстоголосый тоже стал позевывать, одной рукой держа Акиллу, другою крестя себе рот. Но торговые вдруг заворочались во сне, стали путаться ногами в драной ветоши, подложенной под себя, принялись продирать мутные спросонья очи… Из Кремля покатились удары колокола: один, потом спустя немалое время другой, такой же долгий, такой же низкий, такой же причудливый. И когда вышли толстоголосый с Акиллой на площадь, то уже вся она бурлила и клокотала народом, поднятым от сна панихидным колоколом и вестью необычайной, которая катилась по всей площади из края в край и бежала дальше, по городу, из конца в конец.
— Люди православные, народ московский! — взывал с Лобного места известный всей Москве благовещенский протопоп Терентий. — Молитесь за скончавшегося боговенчанного и благочестивого государя царя своего Бориса Феодоровича всея Руси-и, ныне отошедшего к господу богу в небесное селение.
Стали падать на колени те, что очутились к Лобному месту поближе; напиравшие сзади смяли их вмиг; стон и плач и хрипение поднялись над площадью вверх, к гулким волнам панихидного колокола, плывшим из Кремля. Голос протопопа прорывался сквозь густой звон:
— Слышим, братия, плач непомерный: сиротою стала Русская земля. Нет теперь просветителя, всенародного печальника, правителя мудрого, работника неустанного, устроителя государства, миролюбца и миротворца.
Протопоп вытер алым платком мокрое от слез лицо и продолжал, захлебываясь в рыданиях:
— Зачем покинул ты нас, добрый гигант, светлодушный, нищелюбивый, правосудный?
Звон становился все гуще, стенание кругом все громче; протопоп из последних сил выкликал одно за другим:
— Горе нам! За грехи наши; за измены; за малодушие; за непостоянство; за раздор…
— Увы нам! — кричало все вокруг Лобного места, вокруг протопопа, вокруг толстоголосого и Акиллы. — Горе, горе…
— Горе! — крикнул наконец и Акилла, взмахнув клюшками. — Позволь же и мне лоб перекрестить!
Толстоголосый глянул на Акиллу в изумлении и, ничего не понимая, разжал свою руку. Акилла ударил его клюкой по глазам и завертелся в толпе.
XV. Прерванная повесть о бражнике, как он попал в рай
Жарким утром выступил Димитрий из Путивля с польскими хоругвями, с казачьими станицами, с татарами-ордынцами и московскими стрельцами. Под тучею пыли потускнел серебряный Сейм, посерели камыши и осока, где прятались рыбачьи челны, и, задыхаясь, стали падать на воду зеленые стрекозы. Только к вечеру улеглась пыль на избитом копытами шляху, а уже над Клевенью-рекой поднялось теперь красное пыльное облако, над белыми меловыми горами к закатному солнцу плыло оно. Ковровый шатер с вызолоченным яблоком на вершине раскинули молодому государю на высоком клевенском берегу.
Димитриева рать шла теперь открытой дорогой, привечаемая колокольным звоном, предводимая уже и годуновскими воеводами, передавшимися на Димитриеву сторону после внезапной смерти царя Бориса. В Кремле московском еще сидел новый царь Федор Борисович, но что ни день летели от Димитрия в Москву гонцы с извещением «о природном государе Димитрии Ивановиче», достигшем наследственной вотчины и ныне грядущем на прародительский престол.
В Туле Димитриево войско отдыхало три дня. В лагере Димитрия с утра и до ночи толпились тульские люди: дворяне-помещики из уезда, лавочники, оружейники и мужики-серяки. Они падали ниц перед Димитрием и, заметив где-нибудь около монашескую манатью на коренастом чернеце, совались спроста к Отрепьеву за благословением. Григорий, глазом не моргнув, осенял их крестом, тыкал им в уста свою волосатую руку и принимал дары. Но на второй день он стал уже собираться в путь, не дожидаясь Димитрия, замешкавшегося на отдыхе в Туле и шедшего к Москве медленно, от города к городу, от пира и гостьбы к пиру и гостьбе.
— На Москву как приедешь, — напутствовал Отрепьева Димитрий, — толкнись и на патриарший двор, к великому господину Иову, патриарху: авось признает тебя и патриарх, авось не забыл он книжного своего писца… Ну, да у меня уже припасен другой великий господин… А Иова — в ссылку! — топнул ногою Димитрий. — Не хотел он наших пирогов ести, пусть-ка теперь сухаря ржаного погложет да водою запьет.
Отрепьев собрался быстро. Вместе с ним собрался и князь Иван, Иван Андреевич Хворостинин, новый Димитриев окольничий [52] . Ему тоже нужно было в Москву поскорее: там он покинул, тому уже более полугода, дом свой и двор. В Туле и за Тулой, на великом зеленом просторе, отцветала липа, и в чаще ветвей бранились синички невесть из-за чего. «Ди-ди-ди, ди-ди-ди», — бросали они сердито друг дружке, словно выкладывая одна о другой всю подноготную без страха и стыда. А черноризец и сам бубнил неумолчно у князя Ивана под ухом, потешая его всю дорогу.
52
Окольничий — придворный чин и должность в Русском государстве XIII — н. XVIII вв. Первоначальными функциями окольничего были устройство и обеспечение путешествий князя и участие в приеме и переговорах с иностранными послами. В XIV–XV вв. окольничий входил в состав думы великих князей. Окольничие назначались руководителями приказов, полковыми воеводами, участвовали в организации придворных церемоний.
— Расскажу тебе повесть, — вещал он, раскачиваясь на гнедом жеребце конь о конь с князем Иваном. — Расскажу тебе повесть о бражнике, как он попал в рай. Послушай об этом.
И князь Иван, чуть наклонив голову в сторону словоохотливого чернеца, слушал его рассказ.
— Жил-был бражник, весьма прилежный к питию хмельному, — приступил Отрепьев, умерив немного ход ретивого коня. — Каждый день пил бражник вино, называемое горелка; лил в утробу чарками, и кружками, и стопами великими. И, когда помер в некий день, к раю привалил пьян и начал у райских врат толкаться шумно. Бежит, не мешкая, вратарь к воротам, апостол Петр; ключей у него связка на поясе бренчит, упарился старик, кричит:
«Какой шум неслыханный! Зачем толчешься шумно в место свято? Кто ты таков, толкущийся?..»
И молвил бражник:
«Я есмь бражник и не мог без вина жить; ныне ж хочу и я в раю у вас быть».
Но апостол в ответ бражнику через тын:
«Что ты, окаянный, собачий ты сын! Сколь пьянством на бога изверг ты хулы, так и в рай тебе не можно никоторыми делы. Бражников пускать не ведено, запрещено…»
Все же бражник в ворота тянется, шепчет в ворота пьяница:
«Кто ты сам, отче? Голос твой слышу, а имени твоего не ведаю».
И слышит в скважище — скрипит оттуда старчище.
«Я есмь, — скрипит, — апостол Петр».
«Петр, Петр!.. — восклицает бражник. — Вспомни, Петр, когда Христа на распятие взяли, и ты тогда от господа трижды отрекся. И для чего вас, таких отступников, в рай берут! Почему ты в раю живешь? Ну-ко, молви!»
И отошел Петр прочь от райских стен, со страху и от ужаса весьма посрамлен. Бредет кое-как в какую-то кущу [53] , в самую гущу. А бражник-забулдыга, винопийца-невер опять толчется в райскую дверь: к богу в рай ему охота. Кинулся апостол Павел к воротам. Бежит-кричит, бьет себя в грудь:
53
Куща — тенистая роща, лесная заросль.
«Нельзя сюда бражникам, нельзя сюда отнюдь!»
«А ты кто таков, господине?» — молвил ему учтиво бражник.
И слышит — сызнова скрипит ему в скважник:
«Я есмь Павел, апостол господень».
«Ой, беда мне с вами, с апостолами, сегодня! Апостол ты, а мученика Стефана каменьем побил… Я же, бражник, никого не убил. И почему ты, убийца лютый, в раю живешь?»
Услыша это, отбежал и апостол Павел прочь; бежать ему не лень, в зеленые кущи бежит, как олень…
Дорога, поросшая лесом, стала подниматься в гору; пошли шагом кони, а Отрепьев плел свою потешную повесть, пока не оборвал ее на полуслове и коня своего не остановил. Справа, из-за желтых кистей расцветшего барбариса, послышалось Отрепьеву будто шипение.