Чтение онлайн

Берия просил срочно приехать к нему и, выяснив, что это будет не ранее, как через час (мне надо было вызвать к себе машину), сказал, что посылает за мной свою машину (тоже небывалый случай!). Едва я успел одеться, машина была уже у дома. Скоро я оказался в кабинете Берии. Он сидел за столом со своим заместителем Меркуловым и читал какое-то дело.

Когда я вошел, Берия стал спрашивать, на каком основании и почему я освободил из тюрьмы Магера и прекратил о нем дело. Я объяснил.

“Да, — ответил Берия, — я вот читаю его дело (оно действительно каким-то образом оказалось у него). Материалов в деле нет, это верно, и постановление правильное, но вы все равно должны были предварительно посоветоваться с нами. На Магера есть “камерная” агентура. Сидя в тюрьме, он ругал Советскую власть и вообще высказывал антисоветские взгляды”.

Никакой агентуры в деле не было, но Берия опять повторил: “Надо было посоветоваться с нами, прежде чем решать дело”.

Я чувствовал, что вызов к Берии не случаен, но причины он мне объяснять не стал и, заканчивая разговор, добавил: “Вы завтра в Ростов собираетесь, так вот мы просим, пока воздержитесь с поездкой”.

На этом моя “аудиенция” закончилась, и на той же министерской машине меня отвезли домой. Утром, едва я приехал на работу, меня вызвал Панкратьев. Он был явно расстроен и сразу же “набросился” на меня: “Что вы сделали с делом Магера? Получился скандал. В дело вмешался товарищ Сталин и теперь черт знает что может быть и зачем было связываться с этим Магером?” Пока Панкратьев испуганно “причитал” в этом роде, в кабинет вошел фельдъегерь связи НКВД и вручил ему “красный пакет” (в них обыкновенно рассылались важные правительственные документы, имеющие срочный характер). Приняв пакет и прочитав находящуюся там бумагу, Панкратьев вновь обратился ко мне: “Вот видите, чем обернулось для нас дело Магера?”

Бумага была выпиской из решения Политбюро ЦК от этого же числа за подписью Сталина, в ней значилось:

“Слушали: доклад тов. Берии (о чем, неизвестно).

Постановили: Впредь установить, что по всем делам о контрреволюционных преступлениях, находящихся в производстве органов прокуратуры и суда, арестованные по ним могут быть освобождены из-под стражи только с согласия органов НКВД”.

Постановление было более чем ясное. Конституционные права прокуратуры и суда были ликвидированы коротким постановлением на целых 13 лет — т.е. до смерти Сталина. Было это в феврале 1940 года.

Что же произошло с Магером и следствием чего явилось это решение Политбюро? Это выяснилось несколько позднее. Оказывается, от меня Магер пошел в ЦК партии и стал там настойчиво добиваться приема его кем-либо из секретарей ЦК. Никаких документов у него, кроме справки из тюрьмы, не было. Отказы, видимо, “распалили” Магера, он стал “шуметь”, даже в приемной ЦК. Оттуда позвонили Берии, а потом его привезли к самому Берии. Что за разговор был у Берии с Магером, я не знаю, но после этого Берия срочно доставили дело Магера из прокуратуры, и с ним он лично поехал к Сталину, где и доложил ему дело. Конечно, доложил по-своему.

Сталин позвонил Панкратьеву и спросил, в чем обвинялся Магер и почему прокуратура прекратила его дело. Панкратьев, видимо, все же не знал дела или знал его поверхностно, но звонок Сталина застал его явно врасплох. И вместо того, чтобы попросить лично доложить ему дело (на что Сталин, по моему мнению, согласился бы), Панкратьев очень невразумительно и неправильно, по существу, ответил: “Товарищ Сталин, формальных данных для привлечения к ответственности Магера нет”.

“Нельзя же быть только формалистом в делах”, — ответил Сталин и положил трубку.

В такой “ситуации” Берии, конечно, не составило труда сочинить постановление, которое и было подписано Сталиным. Как оно стало осуществляться на практике — в жизни, работники прокуратуры и суда узнали очень скоро.

Если прокурор прекращал дело производством или суд выносил оправдательный приговор, эти документы посылались в НКВД (в Центр). Там кто-то переправлял их начальнику тюрьмы или лагеря, где находился заключенный, с требованием дать “отзыв-характеристику” — можно или нет освободить данного заключенного.

Начальник тюрьмы или лагеря, естественно, не знал и не мог знать хорошо каждого заключенного. Поэтому “характеристики” поручалось писать надзирателю корпуса или отделения и именно от этих лиц фактически стала зависеть судьба людей, о виновности которых уже было сказано: “Нет, не виновен”.

Вскоре таких лиц в тюрьмах НКВД накопилось достаточно много. Как быть? Но Берия и здесь нашел “выход”. Всех таких лиц стали “оформлять” (именно оформлять — другого названия тут не придумаешь) на Особое Совещание НКВД и давать сроки лишения свободы от 5 до 10 лет, без вменения какой-либо вины или конкретного преступления, а просто как “СОЭ” (что на обыкновенном языке значило “социально опасный элемент)”...» [46]

Итак, да здравствует свобода!.. Позади остались кошмарные бесконечные месяцы и года тюремных застенков. Впереди столь долгожданная свобода, встреча с семьей. Что он будет делать в первые дни после освобождения, Максим Петрович в деталях не представлял, но он точно знал: все это будет для него в радость, которую он вовсе не намерен был скрывать от окружающих.

В те дни Магер искренне считал, что все страшное для него уже позади, что ошибка, совершенная в отношении него, больше никогда не повторится. Ведь высшая военная судебная инстанция (Военная коллегия) фактически его оправдала, а Главная военная прокуратура и вовсе отринула весь ворох надуманных обвинений и инсинуаций в его адрес. Свое освобождение из тюрьмы Магер по праву считал закономерным финалом его твердой позиции перед следствием после 18 января 1939 года и настойчивых заявлений в высокие союзные инстанции.

Но Максим Петрович жестоко ошибался! Его освобождение скорее следует считать случайностью, нежели закономерностью, ибо он, естественно, не мог знать содержания секретных ведомственных документов. Например, двух специальных приказов, подписанных в 1940 году наркомом юстиции и Прокурором СССР, в которых указывалось, что арестованные, оправданные судом по делам, расследованным работниками НКВД, не подлежат освобождению из-под стражи, а должны направляться в те места заключения, откуда они были доставлены на судебное заседание. Более того, на суды возлагалась особая обязанность — «выяснить в органах НКВД, не имеется ли с их стороны каких-либо возражений в отношении освобождения оправданных по суду лиц» [47] . Отсюда совершенно очевидно, что прокурорский надзор в те годы являлся всего лишь фикцией и последнее слово в любом случае оставалось за карательными органами, за органами госбезопасности.

В случае с освобождением Магера эти органы посчитали себя сильно обиженными. Уязвленное ведомственное самолюбие у них разыгралось не на шутку и требовало если не полного, то хотя бы частичного удовлетворения. Как это так — военный прокурор освобождает их важного подследственного и закрывает его дело, при этом даже не посоветовавшись с ними. Такого чекисты второй половины 30-х годов никому не прощали, независимо от перемены названия их органов и порядка подчиненности. Дело в том, что в 1941 году особые отделы (военную контрразведку) передали из НКВД в состав Наркомата обороны и они в виде 3-го Управления стали там функционировать с непосредственным подчинением наркому.

Не знал Максим Петрович всего того, что творилось в это время за «кулисами». Ныне стали известны некоторые из этих подробностей, в частности, из рассказа бывшего врид Главного военного прокурора генерал-лейтенанта юстиции П.М. Гаврилова. Он сообщил, что после освобождения из-под ареста Магера его, Гаврилова, сначала разыскивал Берия, а затем в тот же день ему позвонил Сталин и потребовал объяснений по поводу всего случившегося. Гаврилов доложил Сталину, что Магер невиновен, а дело в отношении его сфальсифицировано.