Чтение онлайн

— Я напишу двоюродному брату, как и я при церкви живущему. Он служит в храме Иоанна Воина, что за Калужской заставой. Пойдёте по Якиманской улице, она прямиком выведет вас к Калужским воротам.

— А как же вы, отче? — сдавленным голосом проникновенно спросил Пахом.

— Пущай вас сие не заботит, чада мои. Вот вам записка. Как звать-величать спасителей моих? Молитвы за вас творить буду денно и нощно. Ступайте с Богом! — простёр он руку в крёстном знамении, и они увидали сквозь разорванное облачение на груди и боку старика сине-багровые полосы, оставленные польскими нагайками.

Павел сообщил батюшке их имена, и, в пояс поблагодарив отца Николая, с болью в сердце они покинули храм.

Как и наставлял священник, Якиманка привела их к месту служения его брата — церкви Иоанна Воина. Отец Серафим прочитал записку и, подробно расспросив о скорбных событиях, отвёл им светлую нарядную комнату с круглым столом посредине и подпольем под ним.

— Коли что, полезете в подпол! А сейчас поешьте! Разносолов не обещаю, так что не взыщите, но накормлю сытно. — С этими словами он вышел из горницы.

— Был бы у меня мундир французский, лучше офицерский, а не это истасканное тряпьё, не пришлось бы нам с тобой прятаться по подвалам да подземельям. Ну да ладно. Останемся здесь покамест, а там поглядим. Как разумеешь, Пахом?

— А что тут раздумывать, барин? Вестимо, остаёмся! Да и харчи ведь обещали принесть!

Едва он вспомнил про еду, как на пороге появился отец Серафим с весьма поместительным подносом, уставленным судками и дымящимся чугунком. Композицию венчал запотевший хрустальный графин, доверху наполненный водкой.

— Анисовая, — пояснил батюшка.

Аппетитный дух вкусно приготовленной еды вызвал повышенное слюноотделение у обоих, и без лишних церемоний они принялись за трапезу, не заметив, как наступил вечер.

Пожар, однако, не унимался. Подобно гигантскому прожорливому спруту, он расползался по Москве, захватывая новые пространства. А вслед за ним, пользуясь невообразимой неразберихой и катастрофическим падением дисциплины, лихорадка разнузданных грабежей, разбоев и мародёрства захлестнула город. Уцелевшие церкви с богатой утварью и иными сокровищами, чьи золотые купола и почерневшие звонницы одиноко взирали на московские пепелища, стали лакомым предметом для завоевателей. Позднее, когда Бонапарт вернётся в Кремль из Петровского дворца и узнает о творившихся бесчинствах, определённый порядок будет наведён. Но третьего, четвёртого, пятого и, отчасти, шестого сентября, в дни, когда пожар достиг своего апогея, насилия чинились повсеместно, массово и с необычайной жестокостью.

Утром они покинули гостеприимный дом отца Серафима, снабдившего их провизией и кое-какой одеждой. Пожар всё не стихал, а в тех местах, где, казалось, он был потушен, возобновлялся вновь с удвоенной силой. Словно чья-то незримая воля управляла ненасытной стихией. За прошедшую ночь окрестный пейзаж изменился до неузнаваемости. Обгорелые каменные здания напоминали развалины, а не городские жилища; уничтоженные огнём деревянные строения открывали покрытые углями и пеплом обширные пустыри, и надгробными памятниками на них торчали обгорелые печные трубы, указывавшие, что здесь некогда стояли дома. Остались одни церкви, по коим можно было определить местность. С их закопчённых сводов свисали листы крыш; раздуваемые ветром, они производили заунывный, печальный звук, наполнявший душу неизъяснимой скорбью.

Грабежи тем временем продолжались, приобретая определённую систему. Подогнав к храмам повозки, телеги и прочий колёсный транспорт, солдаты выносили посуду и утварь, отделяли оклады от икон и укладывали награбленное в стоявшие наготове фуры. Сохранившиеся остовы домов также привлекали мародёров. Будто слетевшиеся стаи стервятников, они слонялись по пепелищам в надежде найти что-нибудь ценное, залезали в погребные ямы и с радостными воплями извлекали оттуда хранившиеся продукты. Полные кадки с кислой капустой, огурцами, грибами, банки с вареньем, сахарные головы, бочонки с засоленной красной рыбой, селёдкой и солониной — всё это поднималось наверх и бережно грузилось в повозки. За неимением их мародёры отлавливали кого-нибудь из москвичей, навьючивали на его спину собранное в мешки и узлы и приказывали идти куда им было нужно. Во избежание осложнений от незапланированных встреч с неприятелем Овчаров приказал Пахому не приближаться к мародёрам, однажды уже окликнувшим их.

— Уберёмся подалее от заставы. Там и дождёмся темноты. А заодно примерим новую одежонку и прикинем, кому что впору будет. Снеди у нас теперь вдосталь, так что голодать не придётся, а ежели дождь польёт, где-нибудь в подвале схоронимся.

— Как скажете, барин. Я завсегда готовый. Отчаво тока от батюшки ушли? Хоронились бы у него, покамест сызнова всё само собой не уладится да пожар не утихнет, — по обыкновению, бурчал себе под нос мастер.

— Всё, как ты изволил выразиться, само собой не уладится. Подвергать же своим присутствием отца Серафима и его семью случайностям судьбы считаю недостойным и подлым. Он и так нам помог. Посему довольно витийствовать, хватай мешок с провиантом — и в путь. А барахлишко я заберу.

Взвалив на плечи по мешку, они прошли версты три-четыре.

— Гляди-ка, барин — ручей! Можа, у него привал сделаем? Да и перекусить не мешало б.

Овчаров кивнул, и они сошли с большака. Под сенью старой раскидистой липы разложили костерок, в чугунке разогрели кашу и предались отдохновению.

Флигель-адъютант Чернышёв, узнав на почтовой станции о занятии Москвы неприятелем и отходе армии за Москву, повернул на север и в полдень пятого сентября прибыл в Ярославль. Там он нанёс визит августейшим особам — сестре царя великой княгине Екатерине Павловне и её супругу принцу Ольденбургскому, проживавшим с конца августа в Ярославле. Резиденция на Казанском бульваре, или Малый дворец, — купеческий особняк второй половины восемнадцатого века — был достаточно скромен и значительно уступал роскошному Путевому дворцу супругов в Твери, где они постоянно проживали, если не брать в расчёт частых отлучек принца по делам управляемых им губерний.

Его императорское высочество принц Георг состоял генерал-губернатором сразу трёх губерний: Тверской, Нижегородской и Ярославской. При подходе неприятеля к Москве великокняжеская чета перебралась из Твери в Ярославль, где развернула кипучую деятельность по организации народного ополчения. Чернышёв, как придворный человек, был прекрасно осведомлён о чувствах приязни и любви, кои питал император Александр к Екатерине Павловне и которые он с радостью распространял на её супруга — принца. Александру Ивановичу была хорошо известна ярая непримиримость великой княгини к Наполеону. Принц Георг, отца которого Бонапарт лишил владений, бесцеремонно отобрав Ольденбургское герцогство, также едва ли имел причины благоволить к императору французов. Эти обстоятельства побудили Чернышёва повернуть в ставший прифронтовым Ярославль, где он рассчитывал получить верные сведения о неприятеле, русской армии и положении Москвы.

— Рада вас видеть, полковник! Супруг мой присоединится к нам, когда его оставят дела комитета Ярославской военной силы. Генерал Клейнмихель уже набрал шесть ополченских полков, и сейчас мы раздумываем, как их лучше обучить, вооружить и скорее направить к Кутузову, — такими словами великая княгиня встретила склонившегося в учтивом поклоне Чернышёва. — Что в Петербурге? Как государь? Не представляю, как он воспримет весть о гибели Москвы! — всплеснув руками, с горечью посетовала она.

— Ваше императорское высочество! — разогнулся во весь свой немалый рост Чернышёв. — Государь твёрд в своих помыслах и исполнен решимости истребить нашествие и изловить корсиканца. Сии намерения содержит высочайший рескрипт, кой я должен доставить фельдмаршалу.

— Но что станет, когда он узнает правду о Москве? — вновь задала мучивший её вопрос великая княгиня. — Ведь рескрипт составлен, когда брат наш пребывал в неведении о судьбе своей древней столицы. — Прекрасные глаза её ярко блеснули, и напряжённый взгляд застыл на лице Чернышёва в требовании правдивого ответа.

Пожар Москвы, зарево которого он наблюдал, находясь в пути, необычайно взволновало самого Александра Ивановича. Неужели великий город, где он родился, провёл юношеские годы и впервые увидел императора, знакомство с которым так счастливо изменило его жизнь, лежит ныне в дымящихся руинах? Эта мысль целиком завладела им, и он не сразу ответил.