Чтение онлайн

Мои сношения с Алексеенкой участились, и ожидания мои оправдались. Обращение мое к нему от имени Государя имело полный успех, и когда я передал ему, что Государь желает даже лично переговорить с ним и имеет в виду предложить Ему прибыть в Ливадию, он открыто обещал мне, свою личную поддержку, но умолял только не обнаруживать ничем нашего уговора и устранить всякий повод думать, что он вошел в сношения с правительством.

Заседание Бюджетной Комиссии под его Председательством прошло довольно гладко, но как-то очень бледно; как будто и оппозиция в лице Шингарева не хотела делать решительных выступлений, и она приберегала свое выступление для решительного боя.

Более бурно прошло заседание соединенных Комиссий – бюджетной, финансовой и государственной обороны. Гучков встал на резко непримиримую точку зрения и, не возражая против необходимости усиления флота, обрушился на выработанную Григоровичем программу, доказывая, что Россия должна иметь только оборонительный флот, а таковым должны считаться исключительно подводные лодки, миноносцы, минные крейсера и минная защита берегов.

Но уже и в этом предварительном собрании, на которое все смотрели как на генеральную репетицию перед общим собранием, стало ясно, что Гучков не одержит победы; от него отделились два крупных и наиболее влиятельных его сотрудника – Звегинцев и Н. В. Савич. Их, да и на их одних, видимо поколебала, искусно приготовленная Адмиралом Григоровичем защита судостроительной программы с технической ее стороны целою плеядою молодых морских офицеров, привлеченных для дачи объяснений. В числе их – я уже упомянул об этом – находился между прочим и капитан I ранга Колчак. Выходя вместе со мною поздно ночью из Думы, Гучков не скрыл от меня, что будет побит на общем собрании. Так оно и случилось.

Я имел очень большой успех в дневном заседании общего собрания 6-го июня, затянувшемся с 11-ти до 7-ми, вовсе не выступал в вечернем, так как оппозиция была до крайности слаба и видимо сама сознавала, что почва под нею исчезла, и я уехал до конца голосования, прямо из Таврического Дворца – на вокзал, чтобы ехать в Москву, на встречу Государю, возвращавшемуся из Ливадии и решившемуся после долгих колебаний и отчасти по моим настояниям остановиться на 2-3 дня в Москве, где Он давно не останавливался.

Уже ночью в вагоне на ст. Окуловка я получил телеграмму о том, что голосование дало неожиданные результаты: за морскую программу высказалось подавляющее большинство, а вся оппозиция собрала кажется менее 100 голосов, считая в том числе и все крайнее левое крыло.

Государя я встретил в Москве, в павильоне и думал, что моим докладом о результате думского голосования я доставлю Ему большое удовольствие и вызову недвусмысленное одобрение моего действия. На самом деле ничего подобного не произошло. Государь выслушал меня совершенно спокойно, ответил мне очень коротко: «ну и прекрасно; Я был впрочем на этот счет вполне уверен; благодарю Вас за все, что Вы сделали» и более к этому вопросу не возвращался.

Для меня было ясно, что неудовольствие Императрицы делает свое недоброе дело. Так же смотрел и Фредерикс, который понимал, что успех дела был создан мною и даже сказал мне, что он все ждал, какую форму изберет Государь для выражения мне Своей благодарности, но так и не дождался, ни в Москве, ни потом в Петербурге, когда дело прошло столь же благополучно и в Государственном Совете.

Даже Флаг-Капитан, Адмирал Нилов, не принадлежавший к числу моих поклонников, написал мне письмо, в котором высказал, что зная сколько усилий, умения и энергии я положил на проведение этого дела, он, как старый моряк, глубоко и сердечно благодарит за мою помощь всему русскому флоту и говорит без утайки, что без моей помощи и моего влияния этого бы не было.

Не долго продолжалось и на этот раз спокойное течение дел в Думе и более или менее нормальная личная моя деловая обстановка.

Едва прошли благополучно морские кредиты, как в Думе поднялись опять страстные прения по смете Синода и специально по кредиту на церковно-приходские школы. Опять появились намеки на Распутина, опять полились речи по адресу Саблера и Синода, опять заговорили о закулисных влияниях при назначении Архиереев, – и в результате этих прении – опять последовал отказ в кредитах на открытие новых школ и на улучшение преподавания в них. Под шум этих прений Государственная Дума III созыва готовилась завершить свое пятилетнее существование и ожидала дня своего приема у Государя.

На мои настойчивые вопросы, и в Москве и тотчас по приезде в Петербург, о дне приема, я получил дважды уклончивый ответ, и Государь все оттягивал отвечать на вопросы членов Думы о дне обещанного приема. Кое-кто из членов Думы, по обыкновению, стал уже уезжать, другие, не знали на какой день назначить свой выезд, делами перестали просто заниматься и только сотнями пропускали так называемую «вермишель», т. е. очередные мелкие дела, среди которых незаметно проскакивали и весьма крупные вопросы, не затрагивавшие только почему-либо думских страстей.

Подошло 7-8 июня. Оставалось только проголосовать незаконченные прениями церковно-приходские школьные кредиты и устроить прощальное молебствие. А Государь все не давал мне решительного ответа.

Мне пришлось написать Ему письмо (оно сохранялось мною до моего выезда из Poccии, в моих немногочисленных бумагах) и просить исполнить данное Членам Думы через меня обещание. Я чувствовал, что дело обстоит неблагополучно и, действительно, в тот же день, в который я послал мое письмо, получил короткий ответ: «У меня решительно нет времени принять Государственную Думу». Опять как и в случае с Родзянкой мне пришлось принять на себя неблагодарную и тяжелую обязанность уговаривать Государя не делать неловкого и вредного шага и пожертвовать чувством личного раздражения во имя общего блага.

Я испросил особый доклад, получил его на другой же день, в необычный час – в 9 часов утра, это было 10-го июня, и на этот раз мне, только после величайших усилий, удалось склонить Государя отойти от Его намерения. На все мои чисто деловые доводы, на все доказательства вреда от такого печального конца 5-тилетней работы Думы, я не получил никакого ответа или слышал только такую реплику, которую не мог передать никому. Мне пришлось выдвинуть аргумент, которым я вовсе не хотел пользоваться, и напомнить Государю, что Он дал Думе через меня категорическое обещание принять ее, обусловив его исполнение только одним – принятием морской программы.

Государь посмотрел на меня с видимым раздражением и, отчеканивая каждое слово, сказал мне: «Значит Я просто обману Думу, если не приму ее Членов», на что я ответил «Да Ваше Величество, Вы дали через меня категорическое обещание, что равносильно Вашему слову, от которого Вы никогда не отступали. Разве только я сказал Членам Думы неправду, нарушил данные мне Вами полномочия и позволил себе обещать то, что не могло быть обещано без Вашего дозволения. В таком случае я должен понести ответственность за превышение Ваших полномочий». «Нет», ответил Государь, «Вы совершенно правы, – Я не имею права нарушить Моего обещания и опять благодарю Вас за то, что Вы отговорили меня от неправильного шага. Я приму Членов Думы послезавтра. Не знаю только, что Я скажу им; их речи опять были мне очень неприятны и даже возмутительны, и едва ли я могу воздержаться от того, чтобы не высказать им этого».

Я предложил Государю сделать набросок Его обращения и прислал его в тот же день. У меня сохранился черновик этого наброска. Я дословно воспроизвожу его. Вот, что я набросал, имея в виду дать место и некоторому сетованию Государя в оценке завершившейся Думской работы.

«Я с большим удовольствием, Господа, пошел на встречу дошедшего до меня Вашего желания представиться Мне пред истечением Ваших полномочий. С величайшим вниманием следил Я постоянно за ходом Ваших занятий и не могу не сказать Вам, что не раз мне приходилось с грустью убеждаться в том, что эти занятия протекали не в том спокойствии, которой одно обеспечивает правильное и беспристрастное решение законодательных дел. Но Я знаю Господа, что Вами всегда руководила горячая любовь к родине и желание принести ей всю доступную Вам пользу.