Чтение онлайн

Или вот: Николай Ростов на своем лазу, моля бога о волке, обращает взоры к нему. Стрела с кинокамерой следует за его мыслями к облакам, а когда глаза Николая и камера опускаются к земле — там прямо перед охотником стоит крупный зверь (использован переярок необычайно рослый). Тут надо отметить исключительную настойчивость режиссеров и операторов: сколько раз кинокамера, спускаясь от облаков к земле, встречала зверя то стоящим задом к аппарату, то заглядывающим в яму, где спрятался дрессировщик, — и все же сцена была снята!

В сцене поимки волка борзыми действовал прибылой волк. Матерого и переярков дрессировщики не дали для травли, опасаясь, что обученные звери отобьются от рук после полученных неприятностей Встреча борзых с прибылым — небольшим, сравнительно нестрашным зверем — была весьма желательна и владельцам собак.

По Толстому, травля должна завершаться в водомоине, то есть рытвине, промытой вешними водами. К сожалению, эта сама по себе труднейшая сцена была осложнена выбором места в болоте. И без того борзые не решались брать волка, а в таких условиях еще более терялись — мудрено оказалось сделать этот кадр. И вообще с волками было нелегко: просто ли приторочить живого волка к седлу на современную манежную лошадь! Все-таки удалось найти покладистого коня, который вынес эту процедуру если не вполне спокойно, то, во всяком случае, достаточно терпимо. И съемку притороченного к седлу зверя удалось выполнить крупным планом — это немалый козырь.

Эпизод псовой охоты в романе Л. Н. Толстого занял сравнительно небольшое место по отношению к роману в целом, но он нужен был автору, конечно, не только для того, чтобы показать, как в начале XIX столетия тешилось дворянство. Писатель искал и видел в этих картинах проявление духа народного. Стоит лишь вглядеться в образ ловчего Данилы, простого русского человека. Как смело и горячо вырывается у него брань по адресу графа, которому сам Данила принадлежит, как вещь! А как лихо он принимает матерого волка! И разве после этой правдивой и яркой картины не становятся как-то еще естественнее и понятнее сердцу героизм и подвиги солдат Отечественной войны 1812 года, совершаемые с той же простотой, что и отчаянная (а для него самого заурядная) работа ловчего Данилы?

Кроме того, сцена охоты в «Войне и мире» обогащает новыми и своеобразными чертами образы Наташи и Николая и дает столь колоритный и поэтический портрет дядюшки Ростовых.

Участвуя в съемках, я думал: пусть картины охоты Ростовых станут своего рода памятником псовой охоте, одному из замечательных украшений русского прошлого.

Удаль

Шли очередные Саратовские испытания борзых по вольному зверю.

А делается это дело так: борзятники, то есть охотники с борзыми собаками, развернувшись в линию, идут или едут верхами на лошадях по полям и ведут борзых на ременных сворах. Судьи, обязательно на лошадях, едут позади этой «равняжки». По вскочившему с лежки русаку или лисице ближайшие к зверю борзятники пускают своих собак. Резвость борзых и ловлю ими зверя оценивают судьи, скачущие за травлей.

Неприветлив был этот последний день октября. Сердито нависало над степью тяжелое, сумрачное небо. Сплошные серые облака упорно и бесконечно ползли и ползли с северо-востока — из студеного угла. Выбитые скотом жнивья пожухли, остатки стерни клочьями прилегли к земле, попадались растрепанные кучки соломы. Уныло костыляли под ветром растопыры-перекатихи. Участки непаханой степи, покрытые седым, сизоватым полынком с островками темно-рыжих бурьянов, лежали скучные, неживые; лишь по краям лощин да неглубоких балок шевелились под ветром бесцветные космы ковыля. А ветер, несильный, но неотвязно-упорный и холодный дул и дул ровно и бесстрастно.

Зверя было мало, и километр за километром равняжка двигалась полями без травли. Пешие борзятники грелись ходьбой, но худо приходилось верховым и особенно судьям, обязанным весь день торчать в седлах, на своем «высоком» посту, слишком подверженным недобрым ласкам ветра. Если бы скакать за травлей! А то — шаговая езда часами и часами… Застынешь!

Еще тяжелее и томительнее казались испытания оттого, что псовые борзые двух саратовских питомников, для которых все и устраивалось, работали плохо. Нудно тянулось время! Невесело я раздумывал о том, как долго еще придется терпеть, пока удастся дать работу всем борзым: и четырем группам по три собаки, и дуй: им в равняжке, и паре Щурихина, бредущей в резерве позади судей и ожидающей освобождения места в равняжке. Дотемна придется мыкаться!

Судьи перезябли и по очереди спешивались, чтобы погреться, ведя коня в поводу.

Ездили, ездили, наконец метрах в полусотне впереди равняжки побудился некрупный русак, еще совсем серый, должно быть молодой. Тучков, хозяин Энгельского питомника, пустил свою свору. Я поскакал за травлей, а шедший в эту минуту пешком судья Романов — пока садился на лошадь, пока догонял — опоздал. Впрочем, ничего не потерял он от этого. Все три собаки Тучкова заложились было за зверем, но пыла у них хватило не надолго: проскакав метров двести, они стали и, приподняв уши, провожали удаляющегося зайца глазами. Мы с Тучковым остановили коней. Как раз подскакал и Романов.

По правилам испытаний судьям полагалось сделать описание работы тучковских собак и оценить ее. Решили: привал. Кстати, и пообедать не мешало.

Едва только судьи и борзятники расположились под ометом соломы с подветренной стороны, как откуда ни возьмись — всадник на невидной, низкорослой, но крепенькой карой кобылке. При нем на своре шла борзая сука чубарого окраса, довольно типичная для русской псовой породы.

Наши собаки, конечно, бросились на чужую, но борзятники их живо успокоили, тем более что чубарая гостья вела себя скромно.

Всадник приложил руку к шапке:

— Разрешите, товарищи, к вашему колхозу?

— Пожалуйста!

Гость не мог не вызвать удивления: он сидел в седле как-то полубоком, правой ногой опираясь на стремя и придерживаясь за переднюю луку остатком левой, ампутированной выше колена. У седла висел костыль. Приезжий отстегнул его и, спрыгнув на землю, подхватил под левую мышку.

— Разрешите представиться! Иван Корнеев — бывший старший сержант артиллерии, теперь старший свинарь совхоза «Алый стяг».

Невысокий, плотно сложенный борзятник лет под пятьдесят, с румяным светлоусым лицом, мастерски управлялся со своими «средствами передвижения», как назвал он с усмешкой уцелевшую ногу и костыль. Он подвел смирную, поводливую лошадку к омету:

— Позабавься! — и кобылка принялась теребить яровую солому.

А потом Корнеев обошел всех нас, всем пожал руки.

Была у нас фляжка с «согревающим», ну и выпили мы с гостем: всем хватило по два термосных колпачка. Поели. Ну, конечно, и не молчали. Корнеев очень критически отозвался о борзых наших испытаний, скачку которых наблюдал издали.

— Гляжу на ваших борзюков: на вид — краса. А гонять зайца ни черта не могут. Прибылому русачишке и то угонки не выдали! По такой слабине век зверя у седла не увидишь. Да бес с ним, со зверем! Пускай не поймали… Хоть бы душу тебе зажгли, красоту показали бы! А тут и этого ни на копейку.

Я старался оправдать борзых питомника:

— С ними заняться бы как следует, они ловили бы!

Но Корнеев не принял моих доводов:

— А питомницкие борзятники нешто не охотники? Кони добрые — только езди, трави… — Заметив угрюмые взгляды Тучкова, гость осекся и переменил разговор: — Испытания — замечательное заведение. Я прежде и не слыхал про такое. Разрешите показать работу Кары. Товарищи судьи, очень прошу! По возможности!