Чтение онлайн

Но когда я оказался в том же кресле и в том же амплуа, я понял, что ничто не изменилось. Я не хочу изображать из себя борца. Нет. Перебегать я не хотел, но и участвовать в этих делах тоже. Понимаете, я с детства знал о своих корнях. А у дворян измена не в чести. Сколько мне не доказывай, но человек не помнящий родства — это не человек.

Мне было восемь лет, когда я первый раз открыл иллюстрированную летопись русско-японской войны, и мама показала — вот твой двоюродный дядя — капитан 1-го ранга Бухвостов, потомок Бухвостова, что при Петре служил в Преображенском полку. Это создает особое восприятие мира.

А.Ш. Ну, вот завершилась ваша служба, вы вернулись в Россию. Привычный для вас западный мир оставлен. Не было чувства опустошения?

А.П. Нет, чувства опустошения не было. Но было недовольство, что старый дуралей попался на провокацию и поверил, что Советская власть, может быть, изменится.

А.Ш. А после возвращения вы не активничали в парторганизации или ушли в сторону?

А.П. Вы что, идиотом меня считаете? Я не из тех ветеранов, что бьют себя в грудь и стараются занять какое-то место. Я в эти игры не играл никогда.

Не делайте меня героем. Я просто увидел, что вместо «оттепели» начались заморозки. И я отошел. Не хотел снегом задницу посыпать. Извините за выражение. Я не идиот. Когда я в 56-м вернулся и узнал все…Правда, еще в 46 узнал, что Пилляр, Шпигельглас расстреляны. А сейчас сидят Судоплатов и Эйтингон… Мне все стало ясно. Мое счастье, что я уцелел в 37-м. Я ручаюсь, что если бы большая часть таких, как я, уцелела бы в 37-м, они тоже в 46-м, 52-м и 53-м начали бы уходить. Понимаете, когда делают из нас подонков… Мы не были такими. Эти люди не типа, тех, что перебегали и выдавали себя за больших патриотов. Перебежчики умнее нас были, потому что через десятки лет после нас служить начали. И что, не понимали куда влезли? Но бегать, простите.

Венгрия в 56-м, Чехословакия в 68-м, Тбилиси в 89-м — это звенья одной цепи. На пустом месте ничего не возникает. Поэтому мы с женой после апрельских событий в Тбилиси пришли в ЦК и партбилеты вместе с наградами на стол швырнули.

А.Ш. Александр Петрович, попробуем сделать ужасное, но возможное допущение. 37-й год. Судьба играет человеком. Вас отзывают и вы попадаете на совершенно другую должность в карательные органы. Вам надо арестовывать людей, вам отдается приказ расстрелять… Что бы вы в то время делали?

А.П. Это исключено. Все-таки умные люди были. Столько затратить на мою подготовку, а на новую должность любой мясник подойдет.

А.Ш. Нет, вам все-таки предложили. В органах честные порядочные люди тоже нужны. Я уверен, что шли в органы и те, кто верил искренне, что они исполняют свой долг, среди них были порядочные люди.

А.П. Не знаю. Не ручаюсь, но, кажется на 80 процентов, не пошел бы. Если бы я знал в 37-38-м, что делается в нашем разведотделе, я не знаю, что бы я сделал… Я знал этих людей. Я смотрел на них снизу вверх. Не думайте, что у нас все мясники были. У нас же умные и хорошие люди были.

А.Ш. Но вы знали о том, что происходит в России в 37-38-м. Как вы на все это реагировали?

А.П. Я считал, что это немецкая пропаганда. Не верил. Когда я в газетах читал о расправе над Тухачевским, я не верил этому вначале. Как я мог поверить, что Пузицкий Анатолий Александрович, которого я до сих пор глубоко уважаю и люблю — предатель и враг народа?

А.Ш. Вернемся к мирной жизни. Знаю, что у вас дом, семья: жена, сын, дочь, внуки. Кстати, когда вы встретились со своей супругой.

А.П. Женился я в 45-м, моя жена Татьяна Кузминична была тогда старшим лейтенантом — командиром роты связистов при штабе оккупационных войск в Германии. Осенью 46-го мне было разрешено съездить в отпуск, и я впервые за 12 лет поехал на родину. Две недели был у родителей жены в Кемерово, а потом к родителям в Тбилиси. Мои родители вернулись в 45-м. Отец был назначен Председателем комитета по руководству сельскохозяйственными учебными центрами Грузии, а мать продолжила преподавание в университете. Квартиру дали другую. В 37-м в нашем доме было 6 семей, из них 5, кроме нашей, были репрессированы. Отец сказал, что не хотел бы туда. Там были его друзья. На кладбище жить не хотел.

А.Ш. Когда родители вас навсегда оставили?

А.П. Отец умер в 61-м, мать — в 63-м. Отец умер по собственной глупости. Физически он был очень здоровый крепкий человек. Он продолжал работать и был директором научно-исследовательского совхоза «Удобное». Имел борзых, по-прежнему охотился. В 81 год перенес операцию аппендицита, а через три недели после операции сел верхом на лошадь и поехал на охоту. Швы разошлись. Пока от совхоза до города, а это 50 километров, довезли — умер.

Мать тоже прекрасно себя чувствовала. Она зав. кафедрой иностранного языка в Тбилисском университете работала, пока не образовался институт иностранных языков. Они с отцом почти 60 лет были вместе. Она с горя умерла. Она не могла без отца.

А.Ш. Чем вы занимались после первого ухода из органов в 56-м году?

А.П. Совершенно случайно нашел работу. Март 56-го. Я еще в форме ходил. Зашел к брату своего товарища Гиголашвили, он директором Тбилисской киностудии был. А у него сидит режиссер мультипликатор Вахтадзе и жалуется, что несколько художников не могут «самоделкина» сделать. Помните, такой мультик был. А я сижу рядом, беру карандаш и набрасываю. Вахтадзе бросил взгляд: «Да он же художник! Пойдете ко мне работать?». В то же день я стал художником-постановщиком на первом из фильмов сериала о Самоделкине. Мой «Самоделкин» — все двенадцать серий. «Свадьба соек» тоже моя. Я народным художником Грузинской ССР был.

А.Ш. Вы не задумывались, почему вам удался «Самоделкин» в отличие от других художников? Нет? А я вот сейчас, мне кажется, понял это. У вас образование и художественное, и техническое, но одного воображения мало. Главное, вы как разведчик увидели суть явления, поняли задачу.

Уважаемый читатель, то, что я предлагаю вашему вниманию не связано временными рамками, сюжетом, а носит характер зарисовок, коротких интереснейших историй, которыми так полна жизнь моего героя. Многие факты рассказаны ему его товарищами, знакомыми, но все истории неожиданны, новы, тем более, что многое из рассказов самого Александра Петровича так и остается «за кадром».

В немецком госпитале после войны.

Случилась со мной интересная история. Правда, это не относится к моей непосредственной работе, но характеризует атмосферу тех дней. В мае 45-го я заболел, у меня поднялась высокая температура. Я находился тогда в городе Оксенфурт. Там были большие лагеря с немецкими пленными, еще не эвакуированные американцами в тыл. И был там большой немецкий авиационный госпиталь. Меня без сознания мои сотрудники вместе с американцами затащили туда. Трое суток я находился в немецком госпитале. Причем американцы их по-настоящему не охраняли. Ну, куда раненые в пижамах денутся. Война уже кончилась, они в плену, а я, русский офицер, вместе с ними. Смех и горе. Я лежал на втором этаже в отдельной палате, за мной ухаживала сестрица-латышка, имени не помню. Все звали ее: «Швестер, ало». Симпатичная, я с ней даже флиртовать начал. В первый день она обратила внимание, что палата у меня с отдельным входом, а часового в коридоре нет. Она из тех латышек, которые служили у немцев в госпиталях. Они тоже считались пленными, но, по-моему, обслуга лагерей в Союз не вернулась. Так вот я с летчиками в шахматы играл. Летчики смеялись: «Вместе с нами русского полковника в плен забрали». Отношение было очень доброжелательным.